Встал. Колени хрустнули. Стряхнул землю с ладоней, зашёл в дом, задвинул засов.
Я взял черепок, перевернул. На обороте, обмакнув палочку в сажу, написал:
«30 секунд без земли. Контур держится. Завтра будет больше.»
Положил черепок на полку. Три штуки в ряд: угольный фильтр, раневая мазь, и этот без названия.
Лёг. Закрыл глаза, но перед этим задумался:
Варган завтра начнёт копать яму для зверя. Может, мне тоже пора копать свою, для болезни, которая ходит кругами всё ближе к стенам. Только колья должны быть из другого материала, не из дерева.
Из секунд.
Глава 18
Олень не кричал.
Варган перехватил его за рога левой рукой, коротко дёрнул голову вбок и ударил ножом под ухо. Лезвие вошло по рукоять, и тело животного обмякло, как мешок с зерном. Передние ноги подогнулись, задние ещё дёргались, но это уже была инерция, а не жизнь.
Я стоял в двух шагах и смотрел. Не отворачивался.
Кровь хлынула тёмной струёй, когда охотник расширил рану, подставив бурдюк из оленьей кожи. Густая, дымящаяся на утреннем холоде. Запах ударил в лицо — железистый, тяжёлый, с нотой парного молока. Олень лежал на боку, глаза остекленели, и в них отражались кристаллы в кронах, ещё мутные, предрассветные.
Второй олень стоял в углу загона, прижавшись боком к жердям. Ноздри раздувались, уши прижаты к черепу. Он знал.
— Горт, — Варган не повернул головы. — Бурдюк к печи. Держи в тепле, пока не скажу.
Мальчишка подхватил тугой кожаный мешок двумя руками. Кровь проступила сквозь швы, капнула на утоптанную землю. Горт перехватил удобнее и молча понёс к дому.
— Лекарь.
— Здесь.
Варган вытер нож о бедро оленя и кивнул на восток.
— Пойдём. Покажу, что успели.
Мы вышли через боковые ворота. Утро лежало на деревне серым компрессом, кристаллы в кронах только набирали яркость, и тени были длинными, плоскими. Тропа к восточной стене шла между двумя домами, мимо мастерской Кирены. Ставни закрыты, но из щелей тянуло запахом стружки.
В сорока шагах от частокола, за группой молодых стволов, земля была вскрыта.
Тарек и двое мужчин из деревни стояли по пояс в яме. Грунт действительно мягкий, глинистый, красно-бурый, с прослойками корней. Те, что потоньше, рубили топором. Толстые обходили. Вырытая земля лежала тремя кучами по сторонам, четвёртую сторону оставили чистой. Некое подобие маскировки, ну или мне просто так показалось.
Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Глубина у неё чуть больше человеческого роста. Стенки осыпались кое-где — рыхлые, ненадёжные.
— Ещё столько же, — сказал Варган. — До полудня управимся.
Я присел на корточки и посмотрел на форму — прямоугольник, ровные стенки, ровное дно. Чисто и аккуратно. Как могила.
— Дно сузь.
Варган повернулся ко мне.
— Чего ради?
— Наверху шире, внизу уже — как перевёрнутое ведро. Тварь провалится, а лапы упрутся в стенки, которые сходятся. Оттолкнуться не от чего, упора нет, стенки давят внутрь. Выпрыгнуть из такой формы в три раза сложнее, чем из прямой.
Я подобрал палку, начертил на земле трапецию в разрезе. Наверху — три шага. Внизу — два с половиной. Стенки под углом.
Варган смотрел на рисунок. Лицо неподвижное, как обычно, но глаза двигались — он мысленно прикидывал, как тварь будет падать, куда упрутся лапы, как пойдёт рывок.
— Больше копать, — буркнул Тарек снизу. — Ещё и наискось.
— Немного больше, — согласился я. — Но она не выберется.
Варган молча кивнул и повернулся к яме.
— Слыхал? Скоси стенки. Внизу уже, вверху шире. И не спорь.
Тарек воткнул лопату в грунт, выдохнул и начал подрезать стенку. Двое мужчин переглянулись, но возражать не стали.
Я отошёл к куче выброшенной земли. Нашёл ровное бревно, сел. Достал нож и взял первый из заготовленных кольев — Тарек нарубил их ещё на рассвете, толщиной в руку, длиной в полтора локтя, из твёрдого мёртвого дерева. Сырое не годилось: пружинит, гнётся под весом.
Начал точить. Лезвие снимало стружку с ровным шорохом. Длинные завитки падали на землю — белые, пахнущие смолой. Остриё формировалось медленно, ведь нож тупился на сухом дереве быстрее, чем хотелось бы.
Руки дрожали мелко, на грани заметного. Пальцы перехватывали кол с секундным запозданием, и каждый третий-четвёртый срез шёл криво. Я останавливался, выравнивал хват, продолжал. Пульс толкал в виски тупой монотонной болью. Восемьдесят пять. Может, под девяносто. Без лекарства тело работало в экономном режиме, сбрасывая всё второстепенное. Руки мёрзли, хотя утро было тёплым.