Между нами не было ни благодарности, ни дружбы. Было другое — рабочее понимание, когда двое людей делают общее дело и каждый знает своё место. Он сторожит, я лечу. Он носит факел, я копаю корни. Без лишних слов.
Я вышел на тропу.
Дом Наро встретил тишиной и запахом прогоревшего очага.
Думать не хотелось. Хотелось лечь и не шевелиться часов восемь, но тело, получив разрешение остановиться, тут же напомнило о другом — желудок свело судорогой, тупой и настойчивой. Последний раз я ел… Вчера? Позавчера? Время расплывалось, и не мог с уверенностью сказать, сколько часов прошло с последнего куска чего-то, что можно назвать едой.
Сел на табуретку и закрыл глаза.
Стук в дверь.
Не громкий, не настойчивый — три быстрых удара и пауза. Детский ритм. Я поднялся и отодвинул засов.
Горт стоял на крыльце с глиняной миской в одной руке и куском ткани, завёрнутым в узел, в другой. Волосы торчали во все стороны, а на щеке — отпечаток складки от мешковины, на которой спал.
— Батька велел отнести, — он протянул миску. — Каша и вот тут мяса кусок. Тётка Гильда варила — она на весь нижний ряд готовит, когда у кого беда.
Я забрал миску и узел. Каша густая, сероватая, из какого-то крупного зерна, не похожего ни на пшеницу, ни на ячмень. Пахла дымом и чуть-чуть сладковатым, ореховым. Мясо — тёмная полоска вяленой дичи, жёсткая, с белыми прожилками жира.
— Заходи, — отступил вглубь.
Горт замялся на пороге. Переступил с ноги на ногу, зыркнул внутрь на полки с банками, на стол, на стопку пластин в углу. Глаза у него были как у кота, впущенного в чужую комнату: любопытство пополам с настороженностью.
— Заходи, говорю. Дверь закрой.
Он вошёл. Прикрыл дверь, но засов трогать не стал — встал рядом, прижимая локти к бокам, чтобы случайно ничего не задеть.
Я сел за стол и взялся за кашу. Первая ложка пошла тяжело — желудок сжался, протестуя, но на второй уже расслабился. Зерно оказалось безвкусным, но сытным, с той плотной, крахмалистой текстурой, от которой тепло разливалось по животу. Мясо было другим — солёное, жёсткое, приходилось рвать зубами.
Горт молчал секунд тридцать, потом не выдержал.
— А чего вы там в горшке тащили? Ну, ночью. Батька-то сказал, что лекарство, но лекарство ж в склянке, а тут горшок с землёй, и палка какая-то из него…
— Корень. Растение, которое убивает яд. Но растёт только рядом с теми тварями, что маму укусили.
— С Жнецами?
— С ними.
Горт переварил. Лоб наморщился, брови сошлись.
— Так Жнецы же ушли. Все говорят, что ушли. Батька говорит, следов нету. Дядь Варган говорит — ни одного не видал, когда ходил.
— Ушли, а корни от них остались. Один оказался живой. Повезло.
— А ежели б не нашли?
Я не ответил. Жевал мясо, дожидаясь, пока вопрос рассосётся сам. Горт подождал, понял, что ответа не будет, и переключился.
— А вы откуда столько знаете? Ну, про травы, про зелья, как варить… Дед Наро, он, бывалоча, тоже варил, но он долго учился — его мастер учил, когда он ещё совсем мальцом был. А вы? Вас кто учил?
Вопрос простой. Ответ, увы, нет.
— Учился долго, — я зачерпнул последнюю ложку каши. — В другом месте — далеко отсюда.
— В городе, да? В Каменном Узле?
— Дальше.
Горт округлил глаза. «Дальше» для него могло означать что угодно: столицу, край мира, другой ярус.
— А там лекарей много?
— Хватает.
— А чего ж сюда пришли? Тут-то чего хорошего?
Я поставил пустую миску на стол и посмотрел на мальчишку. Двенадцать лет, тощий, с обкусанными ногтями и потрескавшимися губами. За последние трое суток он реанимировал собственную мать по инструкциям, которые я давал ему на ходу. Не плакал, не отказывался, не впадал в ступор — делал.
— Не пришёл. Оказался. Так вышло.
Горт кивнул, будто этот ответ его полностью устроил. Может, для деревенского мальчишки в мире, где люди падают с верхних ярусов и приходят из Подлеска без памяти, «так вышло» звучало вполне достаточно.
— Ладно, — он подобрался, вспомнив что-то. — Батька сказал, ежели чего нужно… ну, по дому или ещё чего… чтоб я помогал. Завтра могу прийти. Воду натаскаю, дров наколю. Чего скажете.
— Завтра и приходи. Утром, после завтрака.
Горт кивнул, метнулся к двери, но у порога остановился и повернулся. Посмотрел на меня исподлобья, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но не знают, какие слова подобрать.
— Лекарь… Мне батька говорит, мол, не лезь, молчи, не мешай. Но я ж видел, как вы работали ночью, когда варили. Руки у вас тряслись, а резали ровно. Я так не умею. Никто так тут не умеет. Дед Наро, он хороший был, но он… он по-другому работал. Медленнее. А вы как будто точно знаете, куда резать.