Я прижал ладони к земле.
Покалывание пришло мгновенно.
В доме, на грядке, оно всегда начиналось с лёгкой щекотки в кончиках пальцев и медленно поднималось вверх. Здесь же ударило разом, от ногтей до локтей, будто руки погрузились не в грунт, а в воду, наэлектризованную грозовым разрядом. Густо, плотно, живо. Земля у ручья была насыщена жизнью, и это ощущалось физически — давление, пульсация, движение чего-то медленного и огромного глубоко под поверхностью.
Корни дерева. Я чувствовал их, как чувствуешь вены на запястье. Толстые, основные, уходили вниз и в стороны, оплетая камни. От них ветвились тонкие, нитевидные, и эти нити тянулись дальше, за пределы того, что я мог различить. Они не заканчивались — они соединялись с чем-то. С другими корнями? С другими деревьями?
Не кровь, не вода — что-то тягучее, медленное, ритмичное, как пульс существа, которое дышит раз в минуту. Оно текло по корням от дерева к дереву, и я чувствовал его, как доктор чувствует пульсацию аорты через стенку живота.
Голубая строка мелькнула на периферии зрения.
│Витальная сеть (фрагмент). Резонанс: 4 %. Недостаточно для анализа│
Я коснулся кончиком пальца чего-то, что связывало этот лес в единый организм. Малая доля. Но даже так я его почувствовал, и лес в ответ почувствовал меня.
Убрал руки. Грунт осыпался с пальцев. Покалывание ушло, оставив после себя лёгкий звон в ушах и ощущение, что предплечья побывали в горячей воде.
Тарек стоял в пяти шагах и смотрел на меня. Копьё вертикально, острие вверх. Лицо спокойное, но глаза внимательные.
— Зачем ты землю трогаешь, Лекарь? Ты и дома так делаешь. Вечерами сидишь у грядки, ладони в грунт, и не шевелишься подолгу. Я думал, ты так молишься, но ты не молишься ведь, ты что-то слушаешь.
Я поднялся и отряхнул колени.
— Проверял корни. Если дерево у ручья больное, гнилое изнутри, оно может портить воду. Корни гниют и в грунт идёт дрянь, дрянь просачивается в ручей. Эту воду мы пьём и ей раны моем — нужно знать, что она чистая.
Тарек обдумал это. Прикусил нижнюю губу, кивнул.
— И чего? Чистая?
— Чистая. Корни здоровые, дерево живое. Вода хорошая.
Он принял объяснение без тени сомнения.
Обратно шли молча. Малый впереди, я в трёх шагах позади. Мальчишка двигался по тропе уверенно, но головой вертел постоянно, проверяя фланги. Копьё перехватил горизонтально, на уровне пояса, готовый ткнуть — охотник. Четырнадцать лет, а уже охотник. У себя, в прошлой жизни, четырнадцатилетние ходили в школу и ссорились из-за телефонов. Здесь же они убивали тварей копьём в глаз и не кричали.
У ворот нас встретил Горт. Лицо вопросительное, руки в муке — похоже, он возился с лепёшками на кухне Варгана.
— Ну чего?
— Мелкий приходил к яме, — сказал Тарек. — Вчера ночью. Ушёл на восток. У ручья чисто, следов нет — может, сбежал.
— Точно?
— Нет, — ответил я за Тарека. — Не точно. Но пока безопасно — воду из ручья брать можно, только ходить парами и с оружием.
Горт кивнул и вернулся к лепёшкам.
…
Вечер лёг на деревню рано.
Кристаллы угасали быстрее, чем обычно, будто и они устали. Я сидел за столом, и передо мной лежали три вещи: горшочек с остатками мази, кусок тёмной смолы размером с кулак и тридцатая табличка Наро, расшифрованная за день.
Смолу принесла Кирена вместе с оленьим жиром позавчера, когда я попросил пополнить запас.
— На, держи, — бросила она, не глядя. — Жир от вчерашнего, свежий. А это нашла в мастерской — Наро, кажись, тоже собирал, банка целая стояла. На что тебе, не знаю, но забирай, у меня место занимает.
Табличка рассказала на что. Наро использовал смолу для крепления наконечников к стрелам и древкам. Разогревал, смешивал с мелкой золой, получал состав, который застывал на воздухе и не боялся воды. Клей — простой, надёжный, проверенный.
Но я видел другое.
Смола — некий природный полимер. Хвойные смолы содержат терпены, которые убивают бактерии. Вода с неё скатывается, как с вощёной ткани. Если добавить в мазь, можно получить состав, который не смоется потом, дождём, водой из ручья при переходе. Полевая версия для охотников, которые неделями живут в подлеске и не могут менять повязку каждые шесть часов.
Я отломил кусок смолы, бросил в маленький горшок и поставил к углям. Смола начала оплавляться, размягчаться, и по дому поплыл запах — хвойный, резкий, густой, забивающий всё остальное. Тёмная масса потекла, загустела, стала тягучей, как мёд.
В другом горшке разогрел мазь. Угольная паста с жиром и порошком мха.