— Горт. Склянку.
Мальчишка подошёл к кромке, не заходя в воду, протянул глиняную склянку с широким горлом. Внутри плескалась речная вода, набранная выше по течению.
Я подвёл нож под край присоски аккуратно, не нажимая на тело. Пиявка дёрнулась, сжалась в комок, и присоска отошла от камня с тихим чмоком. Подставил ладонь, и тварь упала в неё — скользкая, прохладная, тяжелее, чем ожидал. Мышечное тело, набитое кровью предыдущей жертвы.
Опустил в склянку. Пиявка развернулась в воде, проплыла круг по стенке и замерла у дна.
— Фу-у, — Горт скривился. — И это лекарство?
— Не она сама — её слюна. Когда пиявка присасывается, она впрыскивает вещество, от которого кровь перестаёт сворачиваться. Течёт свободно, не густеет, не встаёт комками.
— И зачем ей такое?
— Чтобы пить. Если кровь свернётся у неё во рту, она подавится, вот и придумала хитрость — сначала плюнуть в ранку, а потом пить, сколько влезет.
Горт хмыкнул. Отвращение на его лице боролось с интересом, и интерес побеждал.
— А причём тут Мор?
— Мор забивает сосуды. Кровь сворачивается прямо внутри жил, образуются сгустки, закупоривают путь. Пальцы синеют, потому что кровь до них не доходит. Если пиявочная слюна растворяет сгустки…
Я не стал договаривать. Горт и сам сложил.
— А откуда ты знаешь, что Мор забивает сосуды? Ты ж его не видал.
Я выпрямился. Вода бурлила вокруг коленей, пальцы на ногах уже не чувствовали дна.
— Наро описывал. Синие пальцы, кровь комками при кашле. Когда кровь не проходит по сосудам, ткани за закупоркой умирают. Кожа синеет, потом чернеет. Видел, как у Дрена-старшего пальцы были? До того, как Наро его лечил?
— Ну, бабка Кирена рассказывала. Говорит, чёрные были, как угли.
— Вот. Та же история. Только Мор делает это со всем телом сразу.
Горт замолчал. Я вернулся к камням.
Четвертый камень оказался пуст, а вот под пятым нашёл ещё две мелкие пиявки, длиной в полногтя — слишком мелкие, слюны с них не наберёшь. Я вернул камень на место.
Шестой, седьмой, восьмой — ничего. Руки покраснели, кончики пальцев побелели. Вода забирала тепло с жадностью голодного зверя, просачивалась в суставы, сковывала кисти. Я разжимал и сжимал кулаки каждые тридцать секунд, чтобы не потерять чувствительность.
Девятый камень. Крупная, с указательный палец. Жирная, тёмно-коричневая. Присосалась к самому краю, где грунт и камень смыкались. Я отделил её ножом, опустил в склянку.
Десятый — пусто. Одиннадцатый — ещё одна, средняя.
Я сдвигался вверх по течению, переступая с камня на камень. Ноги скользили на водорослях, и дважды едва не упал, хватаясь за валун. Горт шёл по берегу параллельно мне, подавая склянки, когда я подзывал.
Двенадцатый камень — две штуки, обе нормального размера. Тринадцатый — одна, крупная, тёмная, вялая. Сытая. Четырнадцатый, пятнадцатый — пусто. Шестнадцатый — одна, но юркая — соскользнула с пальцев обратно в воду. Я выругался, нагнулся, поймал.
К концу второго часа в склянке плавали восемь пиявок. Они свивались в клубки, расплетались, скользили по стенкам. Вода в склянке потемнела от слизи.
Я выбрался на берег. Сел на валун, сунул руки под мышки. Пальцы не гнулись — бордовые, в белых пятнах на костяшках. Минуту просто сидел, ожидая, пока кровь вернётся.
Месяц назад от двух часов в ледяной воде меня бы колотило так, что зубы стучали бы. Сейчас вполне терпимо — неприятно, но без дрожи. Тело держало тепло иначе, будто внутри работал слабый, но упрямый нагреватель. Четырнадцать процентов первого Круга — почти ничего по меркам этого мира, меньше, чем у здешнего подростка. Но для бывшего хроника с больным сердцем — разница колоссальная.
— Лекарь, — Горт стоял рядом, вертя склянку в руках. — А сколько их надо-то?
— Не знаю ещё. Для начала хватит. Главное, сохранить их живыми.
Дома я устроил пиявок в широкую глиняную миску. На дно положил три плоских камня из ручья, залил свежей водой. Накрыл тряпкой, обвязал бечёвкой, поставил в тень у восточной стены, где прохладнее.
Горт наблюдал.
— Чем кормить-то будешь?
— Ничем. Сытая пиявка не присасывается, а мне нужно, чтобы они были голодными. Голодная пиявка кусает и выделяет слюну. Воду менять раз в два дня — чистую, из верхнего переката. Не из колодца.
— Чего так?
— Ручейная привычнее. В колодезной могут сдохнуть.
Я не стал говорить настоящую причину. Колодец со вчерашнего дня на «оранжевом» статусе — следы железа в воде. Пиявки, может, и выжили бы, но рисковать единственным запасом антикоагулянта я не собирался.