Горт пришёл раньше, чем я позвал. Стоял в дверях, заглядывая через порог.
— Заходи. Садись.
Он сел на табурет напротив, выпрямив спину, как перед экзаменом. Руки положил на колени. Перед ним лежала кора и угольный огрызок, заточенный ножом — его писчие принадлежности. Весь его арсенал.
— Что сегодня? — спросил он. — Снова дозировки?
— Нет. Сегодня мох.
Он посмотрел на стол. Два комка мха лежали рядом, и на первый взгляд разницы между ними не было почти никакой. Один чуть зеленее, другой бурее, но оба невзрачные, мягкие, похожие на скомканные мочалки.
— Первый вопрос, — я указал на них. — Чем отличается живой от мёртвого?
Горт наклонился, прищурился.
— Ну… цветом? Этот зелёный, тот коричневый.
— Нет.
Он моргнул.
— Почему нет?
— Потому что цвет врёт. Бурый фрагмент может быть живым, просто спящим. Мох впадает в спячку, когда ему не хватает влаги или света, и выглядит мёртвым, хотя внутри всё работает. А вот ярко-зелёный кусок может быть гнилым насквозь, ведь снаружи пигмент держится, а ризоиды уже сдохли. Ты откроешь его для варки, и он отравит настой.
Горт смотрел на мох с новым выражением, как на змею, которая прикидывалась палкой.
— И как тогда?
— Два способа. Первый — запах. Бери.
Он взял живой фрагмент, поднёс к носу.
— Землёй пахнет. И чем-то ещё… сладковатым? Чуть-чуть, на самом донышке.
— Верно. Живой мох пахнет грунтом и чуть сладковато. Это выделяют ризоиды — корневые нити, когда активно питаются. Теперь мёртвый.
Горт поменял фрагмент. Понюхал. Лицо скривилось.
— Кислый. Как… прокисшая каша.
— Уксусный тон. Разложение. Клетки умирают и бродят. Этот запах — приговор, варить нельзя, выбрасывай сразу. Записывай, записывай.
Он схватил огрызок угля. Буквы поползли по коре с пропущенными гласными: «Жвой — змля, слдко. Мрт — ксл, нльзя.»
Я не поправлял. Орфография будет потом. Важно, что руки записали, а мозг закрепил.
— Второй способ — текстура. Сожми живой не сильно, двумя пальцами.
Горт сжал и отпустил. Мох распрямился медленно, упруго, как губка, возвращающая форму.
— Пружинит.
— Теперь мёртвый.
Сжал. Под пальцами захрустело. Мох не вернулся, а расползся крошками.
— Крошится…
— Живой пружинит и возвращает форму, а мёртвый крошится. Два признака: запах и текстура. Если хоть один из них кислый или ломкий, то не бери, даже если цвет идеальный. Записал?
Кора заскрипела под углём.
Я подвинул к нему нож и живой фрагмент.
— Теперь срез. Мох для варки нужно снимать, не убив грядку. Лезвие идёт горизонтально, параллельно грунту. Срезаешь верхний слой, как стрижёшь волосы. Ризоиды внизу, в земле, остаются целыми. Через неделю вырастет новый слой.
— А если глубже резануть?
— Грядка умрёт. Ризоиды — это корни. Нет корней — нет мха. Нет мха, значит, нет стабилизатора. Нет стабилизатора, тогда настой бьёт по печени и почкам вместо того, чтобы лечить сердце. Понимаешь цепочку?
Горт медленно кивнул. Посерьёзнел. Взял нож, повертел в пальцах, примеряясь.
— Давай попробую.
— Давай. Клади фрагмент на кожу. Прижми левой рукой не сильно, только чтобы не елозил. Лезвие ведёшь от себя, горизонтально.
Он положил мох на обрезок кожи и прижал. Лезвие пошло вперёд, и рука дрогнула, нож нырнул вниз, зацепил основание. Горт замер.
— Глубоко?
Я посмотрел. Срез неровный, рваный по левому краю, но ризоиды под ним целы. Нож прошёл в миллиметре.
— Нет. Повезло — ризоиды на месте. Но край рваный, видишь? Ткань мха травмирована, а значит, восстанавливаться будет дольше. Ровный срез — значит, ровное заживление.
— Ещё раз?
— Ещё раз.
Второй срез вышел лучше — не идеальный, но ровнее, без нырков. Горт выдохнул, положил нож и вытер пальцы о штанину.
— Понял. Горизонтально, от себя, не давить.
— Понял — это когда сделаешь десять раз подряд и каждый будет одинаковый. Пока ты «попробовал». Завтра утром придёшь, повторишь на грядке. На настоящем мхе, живом, прижившемся. Там цена ошибки — неделя ожидания.
Он кивнул. Лицо сосредоточенное, без обычной подростковой расслабленности. Этот парень умел включаться, когда понимал, что дело серьёзное. Брану можно сказать спасибо: отец, который тащил семью через эпидемию, безденежье и отравленную жену, вырастил сына, способного слушать и не спорить, когда на кону чья-то жизнь.