Я убрал руку. Передвинул на правую кучку — те, что помельче, с восточного края.
Ладонь легла на шляпки.
Выдох. Второй. Третий. Четвёртый.
Появился гул, но другой. Три гриба из семи отозвались тускло, вязко, как если бы ладонь легла не на живой организм, а на мокрый камень. Холодные пятна в потоке. И привкус не на языке, а где-то глубже, в самом потоке. Металл. Тот же, что в колодезной воде.
Я открыл глаза. Вынул три гриба из кучки и отложил в сторону.
Кирена смотрела не на грибы, а на мои руки.
— Эти с самого края? — я показал ей тройку. — Где корни тянутся к востоку?
— Ну, оттуда. — Кирена подошла ближе. — А чего с ними?
— Земля там нехорошая. Корни, которые идут на восток, тянут из глубины дрянь. Грибы впитали.
— Ядовитые, что ль?
— Не ядовитые — грязные. Есть их не стоит.
Кирена взяла один из отложенных, повертела в пальцах. Разломила шляпку. Внутри — белая мякоть, такая же, как у остальных. Никакой разницы.
— По виду-то одинаковые.
— По виду — да. Вот, смотри. — Я взял нож, разрезал ножку здорового гриба вдоль. — Понюхай срез.
Кирена нагнулась и втянула воздух.
— Ну, грибом пахнет. Землёй. Чуть с орешком.
— Теперь этот. — Я разрезал ножку больного.
Кирена понюхала. Лоб сморщился.
— Кислит.
— Ещё?
— И… железом тянет? Как ржавый нож.
— Вот. Это и есть отличие. Здоровый гриб пахнет землёй и орехом, больной же кислит и ржавчиной отдаёт — не всегда сильно, иногда еле-еле, но если нос приучить, то может и учуешь.
Кирена выпрямилась. Посмотрела на кучку чистых грибов, потом на три отбракованных.
— Значит, с восточного края больше не собирать.
— Не собирать. И корнеплоды оттуда тоже не трогать, если есть. Всё, что растёт на корнях, тянущих к востоку, сейчас под вопросом.
— А южная грядка?
— Пока чистая.
Кирена кивнула. Сложила чистые грибы обратно в корзину аккуратно, как складывают вещи перед дорогой. Больные оставила на столе.
На пороге обернулась.
— Спасибо, Лекарь.
Без иронии. Без привычного прищура, с которым она смотрела на меня первые месяцы, когда взвешивала каждое моё слово, как монетку на зуб. Коротко, сухо, по делу. И ушла.
Горт проводил её взглядом.
— Ты слыхал? Кирена спасибо сказала. Без «но» и без «ежели».
— Слышал.
— Это ж первый раз.
Я взял три больных гриба и бросил в огонь — они зашипели, съёжились, от них потянуло горьким дымом.
— Запиши: грибы с восточного края заражены. Индикатор: кислый запах среза, привкус ржавчины. Южная грядка чистая. Проверять каждые три дня.
Горт заскрипел палочкой по коре.
…
Амбар стоял между домом старосты и мастерской Кирены — бревенчатый сруб с низкой крышей, крытой корой и дёрном. Дверь тяжёлая, на кожаных петлях, и Дрен менял их позавчера, ибо свежие ремни ещё блестели жиром.
Я толкнул дверь и вошёл. Внутри царил полумрак, запах зерна, вяленого мяса и сухой пыли. Свет сочился сквозь щели между брёвнами, рисуя полосы на земляном полу.
Аскер стоял у дальней стены спиной ко мне, руки на поясе. Перед ним — мешки. Он считал. Губы шевелились, пальцы загибались, и каждый раз, когда он доходил до десятка, рука опускалась и ладонь хлопала по мешку глухо, коротко, как печать.
Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял кусок коры Обугленного Корня. На его поверхности виднелись свежие засечки — ровные ряды, по пять, перечёркнутые шестой. Система учёта, которую Аскер вёл с тех пор, как стал старостой. Засечка — значит мешок. Строка — скорее всего, неделя. Крест же некое списание. Простая арифметика, которая держала деревню на плаву.
Он не обернулся на скрип двери — знал, кто вошёл, или ему было всё равно.
— Шесть, — сказал Аскер, не поворачиваясь. — Шесть мешков зерна. Три связки вяленого мяса, и то одна подпорчена — крысы добрались. — Он хлопнул по последнему мешку и наконец повернулся. — Двадцать дней, Лекарь. Если растянуть кашу пожиже и не кормить собак — двадцать пять.
— Собак в деревне нет.
— Это к слову.
Он прошёл к коре, снял её со стены, положил на бочку между нами. Засечки видны чётко: четыре строки заполнены, пятая начата. Два креста на третьей строке списания — пропавшие припасы.
— Дичь ушла, — Аскер говорил, как диктовал. — Тарек ставил силки три дня — пусто. Даже Прыгунов нет. Олень один, и того забивать нельзя. У Брана двое мелких, у Илки пацан — без молока зимой они не протянут.