— Ладно. А плесень?
— Не трогай. Стоит под мисками, зреет. Пять дней не касайся, даже не поднимай крышку.
— А ежели…
— Горт.
— Чего?
— Не трогай плесень.
— Понял.
Мы ели кашу молча. Жидкая, на воде, с крупой, которую Кирена выдала из общих запасов. Безвкусная, но горячая. После сегодняшнего сеанса тело требовало еды, и я доскрёб миску до дна.
Горт доел, вымыл посуду, расстелил свою постель у дальней стены. Перед сном повернулся.
— Лекарь.
— Ну.
— Ты там поосторожнее завтра в лесу-то.
— Буду.
— Тарек — он хороший. Он не бросит. Но ежели тварь какая полезет, ты за ним вставай и не высовывайся. Ладно?
— Ладно, Горт.
— И сухарей я наготовлю, с утра пораньше встану.
— Спасибо.
Горт натянул одеяло до подбородка и через минуту засопел.
Я лежал и смотрел в потолок. Завтра в лес. Южная тропа, полдня пути — дальше, чем ходил за всё время в этом мире. Копьё, которым я не умею пользоваться. Два дня. К закату второго — вернуться или не вернуться.
Глава 7
Туман висел между стволами рваными полосами, и всё, что находилось дальше двадцати шагов, казалось нарисованным углём на мокрой бумаге. Контуры деревьев расплывались. Звуки глохли, будто лес дышал через ткань.
Тарек шёл первым.
Смотрел ему в спину и пытался повторять шаг. Парень ставил ногу с носка перекатом, бесшумно. Я ставил с пятки, хрустел, цеплялся за корни и каждые пятьдесят метров ловил его короткий взгляд через плечо. Не раздражённый, нет — оценивающий, как охотник оценивает молодую собаку на первом выходе: сдюжит или нет.
Копьё оттягивало правую руку. Ясеневое древко, отполированное чужими ладонями до жёлтого блеска, костяной наконечник, примотанный жилой. Лёгкое, если верить Дрену. На деле — тяжёлое, неуклюжее, бьющее по лодыжке при каждом четвёртом шаге. Я перехватил его ниже, как показывал Дрен. Полегчало. На полминуты.
Южная тропа начиналась за вырубкой — полосой пней и кустарника, где жители брали мёртвую древесину на постройку. Здесь ещё пахло деревней: дымом, навозом, жилым теплом, но стоило перейти через неглубокую ложбину с почерневшей листвой, и воздух сменился — сырость, прель, грибная кислинка, тонкая, с привкусом глины.
Тарек остановился. Присел, тронул землю пальцами. Поднёс к носу.
— Прыгуны ходили, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут помёт, видишь? Под листом.
Я подошёл. Тёмные катышки, мелкие, сухие, присохли к корню.
— Давнишний — неделя, а то и поболе. Ушли.
Встал, двинулся дальше.
Мы шли молча. Тарек останавливался каждые десять-пятнадцать минут, и каждый раз повторялось одно и то же: присел, потрогал, понюхал. Иногда поднимал голову и смотрел на крону, прищурившись. Иногда прикладывал ладонь к стволу.
У одного дерева задержался дольше.
— Не подходи к этому, — он кивнул на молодой ясень, чей ствол был покрыт мокрыми чёрными пятнами. Кора отходила лоскутами, обнажая волокна. Лёгкий запах гнили — слабый, но узнаваемый.
— Больное?
— Помирает. Может, корни подгнили, может, ещё чего. Такие осыпаются без предупрежденья. Ветка упадёт, и не услышишь, покуда по башке не прилетит.
Он обошёл дерево по широкой дуге. Я обошёл ещё шире.
Для Тарека лес был палатой. Каждый ствол — пациент. Каждый след — запись в анамнезе. Он считывал информацию так же, как я считываю пульс: привычно, бегло, не задумываясь. Сухой помёт — значит, зверь ушёл давно. Мокрый — значит, рядом. Содранная кора на уровне плеча — скорее всего, метка территории. Тишина без птиц — жуткая опасность.
Разница между нами была в том, что я мог прочесть результаты анализа крови, а он мог прочесть лес. И сейчас, на его территории, я был студентом-первокурсником, которого привели в операционную посмотреть.
Первый час прошёл. Ноги гудели.
Икры горели. Левое бедро подёргивалось, пытаясь свести судорогой. Колени скрипели на подъёмах.
Я стиснул зубы и шёл. Тарек шагал впереди ровно, без усилия или одышки. Его тело заточено под это — часы движения по пересечённой местности, подъёмы через корни, спуски по склонам, покрытым мхом. Тело первого Круга, пусть и молодое. Четырнадцать лет, но мышцы сухие, жилистые, и дыхание не сбивается.
У меня же нулевой круг, шестнадцать процентов до Пробуждения Жил. Два месяца я варил зелья, скрёб черепки и медитировал у грядки. Руки стали ловкими, голова работала, а ноги остались ногами мальчишки, который до моего появления вообще едва двигался.
Я споткнулся о корень. Не упал — удержался копьём, но колено протестующе хрустнуло.