Грибы всегда пахнут плесенью, сыростью, землёй, гнилью. Отсутствие запаха — это не нейтральность, это сигнал. Как отсутствие боли в конечности, которая должна болеть.
— Тарек, стой.
Парень замер.
— Дыши носом. Скажи, чем пахнет.
Он втянул воздух. Нахмурился. Ещё раз.
— Погребом, — сказал после паузы. — Когда в подпол спустишься, где зерно прелое. Только погуще.
Я тоже вдохнул глубже. Тяжесть, будто воздух стал плотнее. Кисловатый привкус на задней стенке глотки, знакомый — в моём мире сказал бы, что это анаэробная среда — мало кислорода, много углекислого газа. Низина работала как яма, где тяжёлые газы скапливались, не имея выхода.
— Дальше будет хуже, — сказал я. — Идём быстро. Ежели закружится голова, сразу разворачиваемся. Без вопросов.
— Угу.
Мы спустились по склону. Грунт стал влажным, вязким. Под ногами хлюпало. Корни деревьев выпирали из земли чёрными жгутами, блестящими от влаги. Мох здесь был другого оттенка — не зелёный, а бурый, тёмный, с маслянистым блеском.
Оленьи следы шли дальше. Вниз, в чашу.
Тарек увидел их первым. Остановился, поднял кулак.
Два тела. Метрах в тридцати, на ровном участке, среди невысокой бурой травы. Лежали на боку, ноги вытянуты, как уснули. Один крупнее, с ветвистыми рогами, второй поменьше похоже, что молодой, прошлогодний, судя по коротким отросткам.
Тишина полная. Я привык к звуковому фону леса, здесь его не было.
— Мёртвые, — прошептал Тарек.
— Вижу.
Мы подошли. Ноги увязали в мягком грунте, и каждый шаг давался с усилием. Тело сопротивлялось, не хотело идти ниже.
Я присел у крупного оленя и потрогал бок. Шерсть мокрая от росы, но тело под ней ещё мягкое — трупное окоченение не наступило. Смерть недавняя, где-то часов шесть, максимум восемь. Ранним утром, до рассвета.
Глаза мутные, полузакрытые. Из ноздрей сочится сукровица. Я пригляделся. Синеватый оттенок — характерная окраска для гипоксии, кислородного голодания.
Достал нож. Надрезал кожу на шее неглубоко, вдоль ярёмной борозды. Кровь вытекла медленно — тягучая, тёмная, почти чёрная. В ней поблёскивали мелкие сгустки.
Не Мор. У Мора клиника другая — ДВС-синдром, тромбоз, синие пальцы, кровохарканье. Это системная гипоксия — олени надышались тяжёлым газом, легли спать и не проснулись.
Я прощупал брюшину через кожу. Печень увеличена. Селезёнка, кажется, тоже. Интоксикация, а не инфекция.
— Лекарь, — голос Тарека прозвучал глухо. — Мне… того…
Я поднял голову. Парень стоял в двух шагах — лицо бледное, на лбу испарина. Дышал часто, поверхностно.
И я тоже. Только сейчас заметил: виски сдавило, в глазах потемнело на краях, и сердце бьётся чаще — семьдесят восемь. Нет, уже за восемьдесят. Кислорода не хватало.
— Уходим наверх. Сейчас.
Тарек не спорил. Развернулся и полез по склону. Я встал, и мир качнулся. Колени ватные, ноги ненадёжные. Нож убрать в ножны, руки вытереть о траву. Копьё использовал, как опору.
Пятьдесят шагов вверх. Грунт скользкий, цепляюсь за корни. Тарек впереди, тяжело дышит, но не останавливается. Я за ним, шаг за шагом, и каждый шаг, давался как подъём по лестнице с мешком цемента на плечах.
Сто шагов. Воздух стал легче и дыхание перестало обжигать горло. Я остановился, упёрся руками в колени. Тарек стоял рядом, согнувшись, ладони на бёдрах.
— Чтоб оно… — он выдохнул. — Будто мешком по голове. Что это?
— Газ, — я выпрямился. — Тяжёлый. Скапливается внизу, в низине. Корни подгнили, земля выделяет… — замолчал. «Метан» и «углекислый газ» здесь не существуют как понятия. — Дурной воздух. Нет запаха, но убивает.
— Олени?
— Задохнулись. Пришли вечером, легли на ночлег, а к утру были мертвы.
Тарек посмотрел вниз, в чашу. Отсюда тела выглядели маленькими, неподвижными пятнами бурого на бурой траве.
— Мясо брать нельзя, — сказал он. Не спросил — утвердил.
— Нельзя. Кровь отравлена. Газ проник в ткани, в мышцы.
Тарек сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Молчал долго, целую минуту. Потом:
— Значит, зря шли.
Я не ответил. Зря. Полтора дня пути, чтобы найти мёртвую яму с отравленным мясом. Аскер ждёт нас с добычей. Деревня ждёт нас с мясом. Еды на неделю, и то, если растянуть.
— Не совсем зря, — сказал я наконец. — Теперь мы знаем, что южнее ходить нельзя. И знаем почему.
— Толку-то, — Тарек выпрямился. Лицо всё ещё бледное, но руки уже не дрожали. — Аскер мясо ждёт. А мы ему принесём «знаем, почему нельзя».