— Принесём, что есть.
Парень посмотрел на меня — в глазах комом встала досада. Малолетний охотник, который впервые вернётся домой с пустыми руками.
— Пошли, — сказал он. — Тут стоять тоже не след. Мало ли, ветром снизу потянет.
Мы отошли ещё на сотню шагов вверх по склону. Здесь воздух был чистым, обычным. Я сел на корень, отдышался. Пульс вернулся к семидесяти двум. Виски перестало сдавливать.
Тарек опустился рядом. Достал флягу, сделал два глотка.
— Лекарь.
— Ну?
— Ты говорил, вода на востоке плохая. Теперь на юге воздух плохой. Куда ж деваться-то?
— На запад, на юго-запад — там чисто.
— Ты… почуял?
— Утром, когда сидел у ясеня, через корни.
Тарек переваривал. Я видел, как он складывает мозаику: лекарь, который чувствует воду, теперь чувствует и воздух, и направления, и болезни земли. Для него это не мистика, а практика. Как чутьё охотника, только другой модальности.
— Юго-запад, — повторил он. — Там Каменная Гряда. Варган говорил, за ней ручей есть чистый, из-под скалы бьёт.
— Далеко?
— Часа два, может, три. Через редколесье.
— Дичь там есть?
— Была, когда отец ходил, года два назад.
Два года. Да это же целая вечность, но выбора немного.
— Идём, — я встал. — Только сначала обратно к Сломанному Ручью — фляги пополнить и сориентироваться. Потом через ложбину к тропе, и домой.
Тарек кивнул и забросил мешок на плечо.
Мы пошли на северо-запад, огибая мёртвую низину по широкой дуге. Ни один из нас не оглянулся.
Обратный путь к Сломанному Ручью занял полтора часа.
Тарек вёл другой дорогой — выше по склону, огибая и низину, и те кривые деревья с чёрной корой. Молчал. Челюсть сжата, взгляд цепкий. Я видел, как он перебирает варианты: где ещё искать дичь, как объяснить Аскеру пустые руки, что скажет Варган.
У ручья мы напились и набрали фляги. Вода холодная, чистая, с привкусом камня. Я опустил лицо в поток и держал, пока лоб не заломило.
— Ложбина вон там, — Тарек кивнул на юго-запад. — Через неё выйдем на тропу, по которой вчера шли. Дальше знакомая дорога.
— Сколько до деревни?
— Часа четыре, ежели ходко.
Солнце, судя по бледному пятну за кронами, перевалило за полдень. Аскер ждал нас к закату. Впритык.
— Двигаем.
Мы пошли вдоль ручья, потом свернули влево, к ложбине. Знакомый маршрут — вчера утром мы спускались по ней к Старому Ясеню. Мягкий грунт, пологий спуск, редкие корни.
Через двадцать минут Тарек остановился.
Я подошёл и увидел, что ложбину перекрыло.
Бледные лозы, толстые, с руку взрослого мужчины, оплели деревья по обе стороны. Они тянулись от ствола к стволу, от корня к корню, перехлёстываясь, наслаиваясь друг на друга. Влажные, с мутными каплями на поверхности, похожие на вздувшиеся вены, проступившие через кожу больного.
Вчера утром этого не было. Мы шли здесь пятнадцать часов назад, ложбина была чистой.
Запах стоит сладковатый, густой, от которого горло перехватило, как переспелые фрукты, забытые в закрытой комнате на неделю.
— Это чего? — Тарек сделал шаг назад. — Вчера тут ничего не было.
— За одну ночь, — я присел на корточки, не приближаясь. — Выросли за одну ночь.
Лозы не двигались и не реагировали на голос, на шаг, на присутствие. Просто были плотной, мокрой стеной, перекрывшей проход. Из их поверхности сочилась прозрачная жидкость, капала на землю, и там, где капли падали, мох чернел.
Тарек подобрал палку — длинную, сухую, с обломанным концом. Посмотрел на меня. Я кивнул.
Он ткнул палкой в ближайшую лозу. Древко вошло легко, утонув в мягкой поверхности на два пальца. Тарек потянул назад.
Палка не двигалась.
Он дёрнул сильнее. Лоза спружинила, потянулась за палкой, но не отпустила. Тарек упёрся ногой в корень, рванул обеими руками. Палка осталась.
— Клеит, — он отпустил древко и отступил. — Как смола, только хуже — намертво.
Я смотрел на лозу. Клейкая поверхность. Быстрый рост. Отсутствие реакции на движение. Это не Удушающий Плющ, тот атакует активно — это паразит — растение-засадник, которое не ловит добычу, а ждёт, пока та придёт сама. Ловчая бумага для мух, увеличенная до масштабов леса.
Но почему сейчас? Почему здесь, на тропе, которая была чистой вчера?
Иммуносупрессия. Мор подтачивал лес с востока. Корневая сеть слабела, и в ослабленных тканях поднимались паразиты, которые раньше подавлялись здоровой экосистемой. Как кандидоз у больного СПИДом, как молочница у пациента на химиотерапии. Лес терял иммунитет, и оппортунистические организмы занимали освободившееся пространство.