Вдруг послышались шаги. Тарек вынырнул из-за поваленного ствола ольхи, мокрый по колено. В левой руке у него два прутика, и на каждом, нанизанная через жабры, серебристая рыбёшка длиной в ладонь.
— Голец, — объявил он, как будто сообщал важную стратегическую новость. — Заводь за третьим камнем мелкая, как лужа. Стоят носом по течению, дурни. Руками берутся.
— Живые?
— А то! Вон, хвостом ещё бьёт.
Рыбёшка на правом прутике действительно трепыхнулась. Тарек сел у входа, выложил улов на плоский камень, достал нож. Четыре ловких движения и брюхо вспорото — кишки на камень, тушка промыта водой из фляги. Я смотрел, как он работает, и честно говоря, был немного ошеломлён его скоростью и сноровкой, ведь ему всего-то четырнадцать лет…
Угли я разжёг за минуту. Хворост от вчерашнего Тарекова запаса, огниво, мох. Когда пламя осело до ровного жара, Тарек воткнул прутики в землю, наклонив над углями. Рыба зашипела.
Запах ударил по голодному желудку так, что рот наполнился слюной мгновенно. Я сглотнул. Тарек покосился и усмехнулся.
— Ты гляди, Лекарь, не подавись. Косточки мелкие, проглотишь, потом неделю в горле стоять будут.
— Разберусь.
— Ага, ты-то разберёшься. Кто вчера щавель жевал, как корова жвачку?
Я промолчал. Парень шутил, и это само по себе было хорошим знаком. Вчера, после встречи с шестилапой тварью, ему было не до шуток.
Рыба пропеклась за десять минут. Кожа лопнула, сок закапал в угли. Тарек снял прутики и протянул мне один.
Ел медленно. Отламывал мясо от рёбер, снимал с костей, клал на язык. Вкус простой, как у самой обычной речной рыбы, чуть горьковатая от желчи, которую не до конца убрали, но для желудка, который полтора дня не видел ничего, кроме щавеля и воды, это настоящее спасение.
Я жевал осторожно, давил языком, выискивая кости, после чего выплёвывал на камень. Мальчишка жрал с костями, хрустел, не морщился.
Всего три минуты и прутик пуст. Рыбу словно корова языком слизнула. Я облизал пальцы. Желудок утих, довольный подачкой.
— Благодарствую, — сказал Тарек неожиданно.
— За что?
— За то, что не помер ночью. Мне бы одному обратно идти не шибко хотелось.
— Я тебя тоже люблю, Тарек.
Он фыркнул и отвернулся, пряча ухмылку.
Я вытер руки о штаны.
— Слушай. Мы договорились, что утром разведка. Есть всего час.
Тарек кивнул. Лицо посерьёзнело сразу, будто рубильник переключили.
— Я иду вверх, — показал рукой на гряду, поднимающуюся за расщелиной. — Северная сторона. Ищу вторую метку Наро.
— А я по ручью вниз. Гляну, не вернулась ли та скотина шестилапая. И ежели заводи подальше есть, рыбы ещё возьму на обратную дорогу.
— Если что-то не так, то три удара камнем о камень — громко, чтобы оповестить.
— Уж будь спокоен.
Он подхватил лук и исчез за поваленной ольхой. Я подождал, пока шаги стихнут, потом взял копьё и полез вверх.
…
Гряда за расщелиной шла круто. Камни покрупнее, с острыми краями, покрытые лишайником. Мох забился в каждую трещину, и кое-где из него торчали бледные стебли какой-то травы, которую я не смог опознать.
Поднимался, упираясь древком копья в щели между валунами. Правая стопа ныла, но терпимо. Мазь держала, обмотки не съезжали.
Спустя десять минут гряда вывела на небольшую площадку, метра четыре на три, почти ровная, обложенная крупными камнями. Отсюда просматривался склон на все стороны: внизу буковая роща, за ней тёмная полоса хвойника, ещё дальше зеленоватое марево крон, уходящее к горизонту. На севере гряда продолжалась, постепенно снижаясь.
Я огляделся по сторонам, но не нашёл ничего похожего на метку.
Пошёл по площадке, внимательно глядя под ноги. Два круга, потом три, на четвёртом кое-что заметил. Присел, провёл ладонью по мху на северном краю площадки. Под мхом обнаружил камень — плоский, вросший в землю, как тот, у входа в расщелину.
Я содрал мох. Пальцы сразу нащупали борозды.
Тот же символ — круг с тремя лучами под углом в сто двадцать градусов. Выбит глубоко, ровно, теми же ударами, что и первый — это однозначно, но почерк матёрого камнетёса одинаковый, и я склонялся к тому, что старик Наро работал один.
Рядом с кругом три параллельные насечки — короткие, вертикальные, выбитые чуть правее символа.
Я присел на корточки, разглядывая камень. Табличка номер тридцать два. Архив Наро. Глиняная пластинка с картографическими символами, которую изучал две недели назад при свете кристалла, ломая глаза над кривыми линиями и точками. Наро не писал текст, а рисовал маршрут. Точки — подобие стоянок. Линии похожи на переходы. И рядом с каждой точкой небольшие насечки.