Он посмотрел мне в глаза.
— Лекарь. Если Мор дойдёт до нас… Ты справишься?
Вопрос, на который честный ответ — «нет».
— Я не знаю, — сказал ему. — Наро не смог. Он лечил пятнадцать лет, знал каждую траву в этом лесу и записал на табличке: «У Мора нет лекарства, есть только расстояние».
Аскер не дрогнул ни мускулом — принял удар, как стену.
— А бежать нам некуда, — произнёс он буднично, как если бы говорил о погоде. — Восток закрыт тварью. Юг — Расщелина, где нас не ждут. Запад — шесть дней до Узла, через лес, с детьми и стариками — половина не дойдёт.
— Я знаю.
— Значит, либо Мор не дойдёт, либо ты найдёшь то, чего Наро не нашёл. Третьего нет.
Он развернулся. Сделал шаг к калитке, остановился.
— Я не пришёл тебя пугать, Лекарь — пришёл убедиться, что ты не побежишь первым. Потому что, если ты уйдёшь, некому будет даже воду проверять.
Он ушёл. Лысая голова мелькнула в проёме между домами и исчезла.
Я сидел у грядки и смотрел на темнеющую деревню.
«Не побежишь первым»
Вот зачем он приходил. Не за информацией о колодце, ведь он мог спросить утром, при свидетелях, в рабочем порядке. Не за прогнозом по Мору, ибо он сам прогнозирует не хуже. Он пришёл вечером, один, без свиты, чтобы посмотреть мне в глаза и понять: этот мальчишка останется или нет?
И я дал ему ответ. Не словами, а тем, что сидел на грядке с руками в земле. Тем, что учил Горта срезать мох. Тем, что ходил к ручью с копьём, которое не умею держать. Тем, что варил лекарства из домашнего листа и записывал рецепты на черепках.
Человек, который собирается бежать, не сажает грядки.
Я встал, отряхнул колени. Зашёл в дом и зажёг лучину.
На полке, в тени, стоял горшок с плесенью. Серо-зелёный бархат мягко темнел в неверном свете.
У Мора нет лекарства. Наро не нашёл.
Но Наро не знал, что такое пенициллин, а я знал. Пусть только название, пусть только принцип, пусть между знанием и результатом — месяцы слепого тыка. Но направление есть. Грибок, который убивает заразу, не убивая человека. Антибиотик — оружие, которого в этом мире ещё не существует.
Я достал чистый черепок и обмакнул палочку в сажу.
«Плесень. Горшок Наро. Жировая среда. Грибной запах, без гнили. Кольца роста концентрические. Гипотеза: антибактериальные свойства? Проверить: 1) вырастить отдельную культуру, 2) протестировать на органике (гниющее мясо?), 3) искать упоминания у Наро (табл. 35–50)»
Седьмой черепок встал на полку рядом с шестым.
Глава 2
Черепки я прокалил ещё до рассвета — три штуки плоских, широких, с обколотыми краями. Выбрал самые ровные из мусорной кучи за домом Кирены, отмыл песком, уложил на угли очага и держал, пока глина не побелела. Щипцами вытащил, положил на чистую кожу. Руки слегка обжёг, и подушечки пальцев пошли волдырями, но я даже не дёрнулся.
Стерилизация — слово, которого здесь не существует. Привычка, въевшаяся в мышечную память сильнее, чем имя.
Когда черепки остыли, я расставил их в ряд у окна. Кристалл в кроне за стеклом горел ровным голубым, и свет ложился на стол косой полосой, выхватывая из полумрака банки, ступку, нож.
Первый черепок. Олений жир — ложку тонким слоем, по всей поверхности. Жир застыл мутноватой плёнкой, ровной, без пузырей. Та же среда, в которой плесень Наро жила с самого начала.
Второй черепок. Мясо Прыгуна, оставленное с вечера на подоконнике. Кусок размером с ноготь большого пальца, уже потемневший по краям. Запах слабый, но я его чуял — кисловатая нотка разложения, которую здоровый нос поймает за сутки до того, как начнёт вонять по-настоящему. Положил мясо в центр черепка. Рядом, на отдельной щепке, ещё один такой же кусок — контроль. Без плесени, просто гниющее мясо, для сравнения.
Третий черепок. Фрагмент Кровяного Мха — живой, снятый утром с грядки. Влажный, пружинистый, пахнущий землёй. Уложил аккуратно, ризоидами вниз.
Теперь главное.
Я взял нож. Лезвие прокалил в пламени лучины, подержал пять секунд, пока металл не зарделся. Подождал, пока остынет до терпимого, и подошёл к полке.
Горшок Наро стоял в тени, накрытый тряпицей. Снял её и заглянул внутрь. Серо-зелёный бархат плесени разросся за эти дни, кольца стали чётче, центр потемнел. Запах грибной, чистый.
Кончиком ножа я поддел краешек колонии — крохотный комочек, меньше горошины. Разделил на три части, каждая не больше просяного зерна.
Первую на жир.
Вторую на мясо, вплотную к потемневшему краю.
Третью на мох.
Накрыл каждый черепок перевёрнутой миской. Глина к глине, края неплотно, чтобы воздух проходил, но пыль и мухи нет.