Ожидаемо. Эфирные масла и активные вещества, запертые под восковой оболочкой, не выходили в водную фазу. Я мог бы кипятить их сутки и получить слегка мятную воду без какого-либо терапевтического эффекта.
Нужен липофильный растворитель — то, что растворяет жиры и воски: спирт, эфир, хлороформ в земной фармацевтике. Здесь, увы, ничего из перечисленного. Спирт требует дистилляции, для которой нужен змеевик, а для змеевика медная трубка, которой нет в радиусе шести дней пути.
Остаётся жир.
Горячая жировая мацерация. Метод, который использовали парфюмеры ещё до изобретения перегонных кубов: цветы погружали в нагретый жир, и он вбирал в себя ароматические масла. Анфлёраж — так это называлось на Земле. Грубый, медленный, но рабочий метод.
Проблема: жира у меня нет. Последний кусок топлёного оленьего сала ушёл на мазь для Варгана.
Я посмотрел на часть «Чёрного Щита», оставшуюся в горшочке. Граммов тридцать, может, сорок. Этого хватит ещё на одну перевязку, не больше. Тратить нельзя.
Кирена — единственный человек в деревне, у которого есть запасы жира. Она хранит их, как скупец хранит золото, потому что олень последний, и каждый грамм жира на счету. Просто так не даст.
Я вышел на крыльцо.
Кирена жила через два двора. Свет в окне горел. Я пересёк двор, поднялся на крыльцо и постучал.
Дверь открылась через полминуты. Кирена стояла в проёме — широкоплечая, в запачканном фартуке, с тряпкой в руках. За её спиной виднелась комната — тесная и тёплая, с очагом, в котором тлели угли.
— Чего тебе, Лекарь? Ночь на дворе.
— Дело есть. Обмен.
Она прищурилась. Ничего не сказала, но и дверь не закрыла — уже хороший знак.
— Мне нужен жир топлёный. Граммов двести, если есть. Сто пятьдесят крайний случай.
— Жир. — Кирена произнесла это слово так, как будто я попросил у неё правую руку. — Олень последний, Лекарь. Ты знаешь.
— Знаю. Поэтому не прошу, а меняю.
Я достал из-за пазухи горшочек. Открыл крышку, показал содержимое — тёмная, блестящая мазь с характерным запахом смолы и угля.
— «Чёрный Щит». Последняя партия. Руфин брал по восемь Капель за горшок, но это не для продажи — это лекарство. Рану затянет, воспаление снимет, вода не размоет.
— Знаю, что за мазь, — оборвала Кирена. — Варгану ногу ею лечишь. Видела. Работает.
Она помолчала, глядя на горшочек, потом перевела взгляд на меня.
— Зачем тебе жир?
— Растворять то, что вода не берёт.
— Это для лекарства?
— Для лекарства, которое может замедлить Мор.
Кирена вытерла руки тряпкой медленно, тщательно, палец за пальцем, и в этом жесте была та обстоятельность, с которой она делала всё — рубила дрова, латала стены, принимала решения.
— Мазь давай, — сказала она наконец. — Горшок верни потом. Горшков не хватает.
Она забрала мазь, исчезла в глубине дома и через минуту вернулась с глиняной миской, прикрытой куском кожи. Я принял, взвесил в руке — граммов двести, может, чуть меньше. Жёлтый, плотный, с запахом дичи.
— Спасибо, Кирена.
— Не за что. — Она уже закрывала дверь. — Лекарь.
— Ну?
— Ты мазь-то ещё сварить сможешь? Ежели Варгану понадобится?
— Смогу. Как только мох дозреет, через неделю будет новая партия.
— Ну добро.
Дверь закрылась. Я пошёл обратно, прижимая миску к груди. Двести граммов топлёного жира — единственный липофильный растворитель на шесть дней пути в любую сторону. Обращаться с ним нужно, как с золотом.
В доме разложил инструменты, после чего поставил горшок на плоский камень, уложенный поверх углей. Переложил в него жир. Миска вернулась пустой, я отставил её для Кирены.
Жир начал оплывать по краям медленно, неохотно. Твёрдая жёлтая масса превращалась в прозрачную жидкость, как лёд превращается в воду, от краёв к центру.
Пока жир плавился, я подготовил сырьё. Снял листья с трёх стеблей серебристой травы — двадцать шесть листочков, мелких, серебристо-зелёных, каждый размером с ноготь мизинца. Сложил на чистую ткань. Четвёртый стебель оставил нетронутым — он у нас в резерве.
Листья нужно измельчить, чтобы увеличить площадь контакта с жиром. Я взял нож и начал мелко резать, превращая листочки в кашицу. Восковой налёт блестел на лезвии, запах мяты и горячего металла поплыл по комнате.
Жир растопился полностью. Горшок стоял на камне, жидкость чуть подрагивала от остаточного тепла углей. Я поднёс руку к краю горшка — горячо, но терпимо. Капнул водой на стенку. Капля зашипела и испарилась за секунду.
Слишком горячо. Мне нужно шестьдесят-семьдесят градусов, не больше. При более высокой температуре активные вещества разрушатся быстрее, чем экстрагируются.