На ходу я разжал пальцы правой руки и попробовал направить поток вниз, от сплетения к ладони.
Водоворот в солнечном сплетении крутился ровно, привычно, ведь двадцать дней практики превратили запуск контура из сознательного усилия в полуавтоматический жест, как переключение передач для опытного водителя. Я приоткрыл внутреннюю заслонку на четверть, и энергия потекла по каналу к правому предплечью.
Мышцы загудели, но не болезненно, а рабочим гулом, как вибрация натянутой струны. Каналы в предплечье расширялись от регулярной нагрузки, как сосуды расширяются от тренировок — физиология универсальна что в земном теле, что здесь.
Ладонь нагрелась, и я чувствовал, как тепло концентрируется в подушечках пальцев. Каналы держали, сопротивление уменьшилось, ещё вчера на десятой секунде начинались судороги, сейчас их не было.
На тринадцатой секунде правый канал дрогнул. Я закрыл заслонку. Поток схлынул, ладонь остыла за две секунды.
Двенадцать секунд контролируемого удержания. Пять дней назад было семь. Каналы адаптировались, расширялись, пропускали больше с каждой тренировкой. Если темп сохранится, через неделю-полторы я выйду на полминуты непрерывного вывода.
— Руку свело? — спросил Тарек, не оборачиваясь.
— С чего ты взял?
— Ты пальцами шевелишь на ходу. И лицо делаешь такое… напряжённое. Как когда зубы болят.
Я усмехнулся. Наблюдательный, чертёнок.
— Тренируюсь.
Тарек кивнул и больше не спрашивал. За два месяца нашего знакомства он понял главное: Лекарь делает странные вещи, которые потом оказываются полезными. Не нужно спрашивать «зачем», нужно смотреть и ждать «когда».
Мы шли сорок минут. Тропа петляла между стволами, поднималась на невысокий гребень, спускалась в ложбину с ручьём, который мы перешли по камням. Тарек вёл уверенно, узнавая ориентиры: расщеплённая сосна, валун с полосой кварца, три берёзы, растущие из одного корня. На тридцать пятой минуте лес начал меняться.
Деревья стали крупнее. Дубы и вязы уступили место старым ясеням с обхватом ствола в три-четыре руки. Корни выпирали из земли толстыми петлями, покрытыми мхом, и между ними тянулись полоски папоротника, по-осеннему жёлтого на кончиках.
Я остановился у самого крупного из них. Ясень стоял на небольшом возвышении, и его корни расходились от ствола, как лучи звезды, уходя в землю под пологим углом. С южной стороны, где корень нырял в скальный выступ, виднелась трещина шириной в два пальца, уходящая вглубь.
— Здесь.
Тарек огляделся. Осмотрел деревья вокруг, подлесок, землю.
— Делай, что нужно. Я стерегу.
Я опустил мешок, аккуратно достал чашку с экстрактом. Снял ткань. Серебристо-зелёная жидкость блестела в вечернем свете, густая, маслянистая. Запах мяты и горячего металла поплыл по поляне, и я заметил, как Тарек чуть повёл носом, но не обернулся.
Я присел у скального выступа и положил левую ладонь на ближайший корень ясеня.
Кора под пальцами шершавая, тёплая от дневного солнца. Я замкнул контур: левая рука на корне, правое колено на земле. Поток пошёл знакомым маршрутом: вверх по левой руке, через плечи, в солнечное сплетение, оттуда вниз через позвоночник и в землю через колено. Петля замкнулась.
Витальное зрение включилось на четвёртом выдохе.
Ясень вспыхнул в моём восприятии тёплым зелёным свечением — здоровое, мощное дерево, корни глубокие, сок течёт ровно. Но там, где его глубокие корни касались скального выступа и уходили вниз, зелёный свет мутнел. Не гас, но терял яркость, как небо теряет цвет перед ненастьем. И дальше, глубже, за слоем грунта и камня, я чувствовал пульсацию — рваную, неровную, с перебоями, как аритмичное сердце, которое сбивается на каждом третьем ударе.
Воспалённый участок жилы ближе к поверхности, чем я ожидал: метров десять, может, двенадцать. Раскалённый и больной, как нарыв под кожей.
Я открыл глаза, не разрывая контакта. Достал костяную трубку правой рукой. Опустил широкий конец в чашку, набрал экстракт, после чего зажал верхний конец пальцем, поднял, перевернул узким кончиком вниз.
Трещина в скальном выступе уходила наискось, по направлению к корню. В её глубине блестела грунтовая влага, просочившаяся сквозь камень. Я поднёс трубку к краю трещины.
Ослабил палец.
Первая капля скатилась по камню и исчезла в щели. Серебристо-зелёная, тяжёлая, она оставила на сером известняке маслянистый след, который тут же начал впитываться.
Вторая капля. Третья.
Я зажал трубку и снова закрыл глаза, удерживая контакт через левую ладонь на корне.