— Что случилось?
Горт сглотнул. Посмотрел на Тарека, потом на меня.
— К частоколу пришли люди, двое — грязные, страх божий, еле на ногах стоят. Из Мшистой Развилки.
Мшистая Развилка. Четыре дня пути на восток. Деревня, с которой у Пепельного Корня были дружеские отношения, специализировалась на грибах. Та самая деревня, откуда уже некоторое время не было ни караванов, ни гонцов, ни слухов.
— Где они? — спросил я.
— Аскер не пустил внутрь. Посадил у южной стены, снаружи. Кирена караулит. Аскер сказал ждать тебя.
Я двинулся к южной стене, но Горт схватил меня за рукав. Пальцы тонкие, но хватка крепкая.
— Лекарь. Они несут ребёнка.
Я остановился.
— Живого?
Горт открыл рот. Закрыл. Потом сказал тихо, почти шёпотом:
— Не знаю, он не дышит, но они говорят, что он тёплый.
Глава 13
Факел в руке Кирены чадил рыжим, неровным пламенем, и тени от заострённых верхушек частокола ложились на землю длинными клиньями, похожими на зубы капкана.
Я подошёл к южной стене, где между брёвнами оставались щели шириной в ладонь. Это следствие спешного ремонта после боя с Трёхпалой, когда на ровную подгонку не хватило ни рук, ни времени. Тогда я злился на эти щели, а сейчас они пригодились.
Прижался лицом к дереву и посмотрел наружу.
Десять шагов от стены. Мужчина сидел на земле, привалившись спиной к валуну, и левой рукой подпирал женщину, которая полулежала у него на плече. Женщина обеими руками прижимала к груди свёрток из серой шкуры, и из свёртка торчала маленькая голова с тёмными слипшимися волосами.
Первый взгляд хирурга, тот, который ты не выбираешь, он просто случается: мужчина истощён, но компенсирован — цвет кожи землистый, но не серый, губы сухие, потрескавшиеся, скорее всего обезвоживание второй степени, не третьей. Держится. Женщина хуже: запавшие глаза, скулы торчат, как у плохо натянутого холста, и движения замедленные, ватные, как у человека с высокой температурой, который ещё не понял, что болен. Ребёнок не шевелился.
— Кирена, — сказал я негромко, не отрываясь от щели. — С какой стороны они пришли?
— С восточной. Горт их увидел с вышки, когда уже вдоль стены шли. Еле ковыляли, и мужик нёс бабу последние сто шагов.
— Кто-нибудь из наших трогал их?
— Я что, дура? Велела сесть и не двигаться. Они и сели.
— Правильно.
Я набрал воздуха в грудь и крикнул через стену, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как звучит голос врача в приёмном покое, когда в коридоре ждут ещё пятнадцать пациентов.
— Как тебя зовут?
Мужчина вздрогнул. Повернул голову на звук, нашёл щель, за которой я стоял. Глаза тёмные, ввалившиеся, но осмысленные — значит, сознание ясное, и нет мозговой ишемии.
— Дагон, — голос хриплый, выжатый. — Это Сэйла. Мальчишку зовут Митт.
— Откуда?
— Мшистая Развилка.
Я ждал. Он понял, что ждут продолжения, и заговорил медленно, как человек, который уже столько раз прокручивал это в голове, что слова стёрлись до голых костей.
— Вода зарыжела. Тремя днями ранее ушли козы, не вернулись. На второй день после порыжения староста запретил пить из колодца, но поздно было — все пили накануне, никто ж не знал. На четвёртый день у Старого Яна пошла кровь из носа, и не останавливалась. Потом у кузнеца. Потом у детей.
Он замолчал. Сэйла не шевелилась, ребёнок в её руках тоже.
— Дальше, — сказал я.
Дагон сглотнул, и мне был слышен этот сухой щелчок в горле, которое давно не знало достаточного количества воды.
— Синие пальцы. Сначала ногти, потом до второго сустава. Кашель с кровью — поначалу прожилками, на следующий день уже полным ртом. К седьмому дню из пятидесяти двух живых осталось двадцать. Я считал, потому что кто-то должен был.
Он говорил это без надрыва, без слёз, как человек, который выгорел настолько, что эмоции перестали быть доступной роскошью. Я знал этот тон — слышал его в ординаторской, когда коллега ровным голосом рассказывал, как потерял на столе ребёнка с разрывом аорты, и только потом, через час, его начинало трясти.
— На девятый день решили уходить, — продолжил Дагон. — Собралось восемь. Из них четверо уже кашляли. Два дня шли на запад, к вам, потому что на восток нельзя — там, говорят, хуже. Кто садился отдохнуть, больше не вставал. Четверо легли в первый день. Ещё двое ночью — слышал, как они хрипели, а утром были холодные.
— Мальчик, — сказал я. — Когда появились первые симптомы?
Дагон посмотрел на свёрток в руках Сэйлы.