— Позавчера. Нет, вчера утром… Не помню — дни слились в кашу. Пальцы посинели первыми, он заплакал, потому что больно, а потом перестал плакать, потому что… — Дагон запнулся, — потому что устал, видать.
Я прижал ладонь к бревну частокола. Кора под пальцами шершавая, с чешуйками лишайника. Левая рука на бревне, правое колено опустил на землю, замыкая контур через грунт.
Четвёртый выдох.
Мир вспыхнул.
Витальное зрение разложило троих людей перед стеной на компоненты, как патологоанатом раскладывает органы на секционном столе, только здесь вместо скальпеля работал поток, а вместо глаз то, чему я до сих пор не мог подобрать правильного названия.
Дагон представлял собой тусклое, ровное свечение, как угли, покрытые пеплом, — истощён до предела, ресурсы на нуле, но структура цела. Ни бурых нитей, ни тёмных пятен в сосудистом русле. Чист. Либо не заразился вовсе, либо у него была лёгкая форма, которую организм задавил ещё на старте.
Я задержал внимание на женщине дольше, и то, что увидел, заставило стиснуть зубы. Периферические вены на руках, которыми она прижимала ребёнка, мерцали тонкими бурыми прожилками, как трещины на старом фарфоре, заполненные ржавчиной. Инкубационная стадия. Инфекция внутри, иммунная система ещё держит оборону, но линия фронта уже прогибается. Двое суток, может, трое, прежде чем каскад запустится в полную силу.
И Митт.
Ребёнок полыхал тусклым, неровным, мерцающим светом, как лампа с перебитым проводом. Свечение то разгоралось, то гасло, и в провалах между вспышками я видел то, от чего у меня пересохло во рту.
Бурые тромбы в пальцах рук плотные, тёмные, «старые», уже организованные. Тромбы в стопах точно такие же. Свежие, рыхлые сгустки в голенях и предплечьях, формирующиеся прямо сейчас, пока я смотрел. И в лёгочных долях слабое, но уже различимое уплотнение, как тень на рентгеновском снимке, которую неопытный врач пропустит, а опытный увидит и похолодеет.
Кровь стояла загустевшая, превратившаяся в кисель, она проталкивалась сердцем через сосуды с такой натугой, что я физически ощущал каждый удар — слабый, аритмичный, с паузами, от которых замирало моё собственное сердце.
Я разорвал контакт. Убрал руку с бревна, выпрямился.
Руки дрожали — сжал их в кулаки, пряча дрожь, потому что Кирена стояла в трёх шагах и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало лёгкого разговора.
— Ну? — спросила она.
Я сглотнул. Пульс — сто четыре, чувствовал его в висках.
— Мужчина чист. Женщина заражена, но ещё не болеет. Ребёнок…
Я не закончил фразу не потому, что не мог, а потому что формулировка, которая просилась на язык, звучала бы приговором, произнесённым вслух перед матерью.
— Ребёнок болен. Тяжело.
Кирена перехватила топор другой рукой, как будто собиралась куда-то идти и передумала.
— Впускать нельзя, — сказала она.
— Нельзя.
— Аскер так и сказал. — Она посмотрела через щель на Сэйлу с ребёнком, потом отвернулась. — Лекарь, я не каменная, но ежели эта зараза попадёт внутрь стен, ляжем все. Сорок семь человек, Лекарь. Дети.
— Знаю. Внутрь они не войдут, но и гнать их я не стану.
Кирена посмотрела на меня так, будто сказал что-то на незнакомом языке.
— Дагон! — крикнул я через стену. — Можешь стоять?
— Могу, — ответил он после паузы. — Ежели будет за что держаться.
— Слушай внимательно. Тебе нужно поставить навес — два кола в землю, шкура поверх, чтобы закрыть от дождя и ветра. Прямо здесь, где сидишь, не ближе к стене. Сможешь?
Молчание в несколько секунд, и я почти слышал, как он соображает, перебирая остатки сил.
— Колья найду. Шкура на мне одна, может, хватит.
— Кирена, — повернулся я к ней. — У нас есть запасная шкура? Оленья, любая?
— Есть, — ответила она с таким выражением, будто я просил отдать последний кусок хлеба. — Одна, малая. Варган под ней лежал, пока новую не выделали.
— Перекинь через стену. Не бросай в руки, не касайся их. Просто перекинь, а он подберёт.
Кирена помедлила, но подчинилась. Ушла и вернулась через три минуты с вонючей, плохо выделанной шкурой, скатанной в рулон. Подошла к стене и перебросила через верхний край. С той стороны послышался шлепок о землю, потом шорох.
— Дагон, воду кипячёную получишь через щель, — сказал я. — Тряпки тоже. Не подходи к стене ближе, чем на три шага. Если нужно что-то передать, то клади на камень у стены и отходи. Я заберу через щель палкой.
— Понял, — ответил Дагон. В его голосе не было обиды, только тяжёлая усталость. — Ты ведь лекарь, верно?
— Верно.