Я отлил четверть в отдельную склянку для Митта. Остальное для Сэйлы, позже, когда потребуется. Если потребуется.
На грядке рядом с домом срезал веточку мха — фрагмент номер пять, который рос быстрее остальных после контакта с серебристым экстрактом. Капнул на срез три капли грибного бульона и поставил рядом с контрольным фрагментом номер шесть, на который не капал ничего.
Через час станет ясно, не токсичен ли фильтрат для живых тканей. Грубый тест, примитивный, но лучше, чем вводить ребёнку вещество, которое может оказаться ядом.
У ворот ждал Тарек — собранный, с луком за спиной и мешком через плечо.
— За пиявками? — спросил он вместо приветствия.
— За пиявками. Верховья ручья, заводь за третьим камнем. Помнишь?
— Ещё бы. Там, где вода стоит, и дно илистое. — Он помолчал. — Лекарь, берега заросли дрянью. Вчера видел: лозы подобрались к самой воде. Не те здоровые, что на юге, помельче, но липкие.
— Знаю. Будь осторожен — не лезь руками в ил, срежь палку подлиннее и шуруй ей. Пиявки сами прицепятся к свежей древесине, если ты поворошишь дно.
— Сколько нужно?
— Пять штук, если найдёшь. Живых, целых. Посади в горшок с водой и тащи обратно.
Тарек кивнул, развернулся и пошёл к воротам. На третьем шаге обернулся.
— Лекарь, мальчишка-то живой?
— Пока да.
— Ладно, — сказал он так, будто получил не информацию, а приказ. — «Пока» меня не устраивает. Пиявки будут к полудню.
Он исчез за воротами, и Дрен закрыл за ним засов. Я постоял, глядя на серые доски ворот, потом пошёл к южной стене.
Навес выглядел убого, но стоял: два кривых кола, вбитых в землю, поверх растянутая оленья шкура, закреплённая камнями. Под ней Сэйла лежала на боку, прижимая ребёнка к груди, а Дагон сидел рядом, привалившись к валуну, и когда услышал мои шаги по ту сторону стены, повернул голову.
— Лекарь?
— Здесь. Как ночь?
— Она спала, я не спал. Мальчишка дышит, но дыхание… — Дагон подбирал слово, и я видел через щель, как он шевелит губами, пробуя формулировки. — Булькает, как вода на дне котла, когда на самом слабом огне кипит.
Влажные хрипы в нижних долях. Жидкость в лёгких, либо отёк, либо геморрагический компонент — кровь просачивается в альвеолы через повреждённые капилляры. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло удержать голос ровным.
— Сэйла пила воду, которую я передал?
— Да, всю. Просила ещё.
— Получит. Дагон, послушай. Сейчас я передам тебе через щель чашку с лекарством — горькая жидкость, мутноватая. Ребёнку давать с пальца по капле, медленно. Две капли и пауза, ждёшь десять ударов сердца. Ещё две и снова пауза. Если ребёнок начнёт кашлять сильнее или вырвет, остановись и скажи мне.
— Понял.
— Сэйле не давать. Ей пока не нужно, и лекарства мало.
Я взял склянку с грибным бульоном, обернул тряпкой и протиснул через щель в частоколе. Пальцы Дагона появились с другой стороны — грязные, с обломанными ногтями, но твёрдые. Он принял склянку аккуратно, как берут новорождённого.
— Погоди, — сказал, когда он уже повернулся к навесу. — Покажи мне его руки. Подними шкуру, чтобы я видел пальцы.
Дагон наклонился к Сэйле, осторожно отвернул край шкуры. Маленькая рука свесилась из-под покрова. Я прижался лицом к щели.
Пальцы синие до второй фаланги, как и вчера. Ногтевые ложа почти чёрные. Кожа на тыльной стороне ладони бледная, с мраморным рисунком, чередование белых и синеватых пятен — признак нарушенной микроциркуляции.
Я прижал ладонь к бревну частокола и замкнул контур.
Четвёртый выдох. Мир вспыхнул, но иначе, чем вчера, потому что сейчас я смотрел не сквозь стену, а через щель между брёвнами, и расстояние до ребёнка составляло чуть больше двух метров. Каналы загудели под нагрузкой, правый канал в предплечье — вчерашний рекордсмен на двенадцать секунд, натянулся, как трос лебёдки.
Я толкнул поток дальше — не внутрь себя, а наружу, через ладонь, в бревно, сквозь древесину, и дальше, по воздуху, по тем двум метрам пустоты, которые разделяли меня и синие пальцы.
Каналы горели. Правое предплечье пульсировало горячей болью, как нарыв, который вот-вот вскроется. Двенадцать секунд. Тринадцать. Четырнадцать.
Картина проявилась на пятнадцатой секунде — рваная, неустойчивая, как сигнал старого телевизора с помехами, но я увидел достаточно.
Тромбы в пальцах оставались без изменений — «старые», плотные. Тромбы в голенях продвинулись к коленям. Свежие формировались в предплечьях, ближе к локтям. Каскад шёл от периферии к центру методично, неумолимо, как линия фронта, откатывающаяся к столице. Когда тромбы доберутся до лёгочной артерии, тромбоэмболия, и никакой грибной бульон уже не поможет.