— Тут. Не сплю.
— Мальчик как?
— Дышит. Бульканье стало реже после того, как выпил горькую воду. Или мне уже всё это мерещится.
— Не мерещится. Горечь — это лекарство от жара и от густой крови. Оно работает медленно, но работает. Сейчас передам другое, посильнее. Готов?
Мужчина появился у щели. Его лицо в вечернем свете выглядело как плохо вырубленная маска: впалые щёки, тёмные провалы глазниц, сухие растрескавшиеся губы, но его глаза такие осмысленные, цепкие — глаза человека, который отказывался сдаваться, пока ноги держат.
— Готов.
Я протолкнул через щель первую склянку, с гирудином. Пальцы Дагона приняли её, и я заметил, что он уже не вздрагивал при контакте с холодной глиной. Привык к ритуалу передачи лекарств через стену, как привыкают к любому безумию, если оно повторяется достаточно часто.
— Слушай внимательно, — сказал я. — Это другое средство — светлое, почти прозрачное. Даёшь первым, до горького отвара. Порядок: сначала это, потом ждёшь столько, сколько нужно, чтобы сосчитать до ста. Потом горький отвар. Не наоборот, Дагон, ни в коем случае.
— Сначала светлое, считаю до ста, потом горькое. Понял.
— Светлое давай так: обмакни палец, проведи по губам мальчика. Если слижет, повтори. Пять-шесть раз, не больше. Это сильное средство — передозировка опасна.
— Опасна чем?
Честный вопрос заслуживал честного ответа.
— Кровь станет слишком жидкой. Начнёт сочиться из дёсен, из носа, из-под ногтей. Если увидишь кровь, где не было раньше, немедленно останови и позови меня.
Дагон молчал три удара сердца, потом кивнул.
— Шесть раз, не больше. Если появится кровь, значит стоп. Понял.
— Хорошо. Я подожду здесь.
Он отошёл к навесу. Слышал, как он опустился на колени рядом с Сэйлой, как прошептал ей что-то — слов не разобрал, только интонацию: ровную, спокойную, интонацию человека, который объясняет напарнику порядок действий, а не утешает. Женщина что-то ответила совсем тихо. Потом тишина, только шелест шкуры, которой она укрывала Митта.
Я прижал левую ладонь к бревну частокола, правое колено опустил на землю.
На четвертый вдох контур замкнулся через грунт, через корешок, вросший в фундамент стены, и витальное зрение вспыхнуло, как вспыхивает экран осциллографа при включении.
Навес. Три силуэта.
Дагон показался как тусклое ровное свечение, как и вчера — истощён, но стабилен, ни единой бурой нити в сосудистом русле. Организм, который пережил контакт с Мором и вышел чистым, был либо невероятно везучим, либо обладал каким-то врождённым иммунитетом, и я мысленно пометил это как задачу на будущее: если выживем, исследовать его кровь.
У Сейлы всё не так радужно — стоило мне её увидеть, как я тут же стиснул зубы, потому что за сутки картина изменилась заметно. Бурые прожилки в периферических венах рук стали ярче, плотнее, и новые проявились в предплечьях, ближе к локтям. Инкубация ускорялась. Вчера я давал ей два-три дня до каскада. Сейчас, глядя на скорость распространения, пересчитал: полтора дня, максимум два. После этого начнутся тромбы, синие пальцы, кашель с кровью и всё, что уже происходило с её сыном.
Не её сыном — чужим ребёнком, которого она подобрала, потому что бросить не смогла.
На Митте я задержал внимание дольше всего, считая удары собственного сердца, чтобы не потерять хронометраж.
Тромбы в пальцах рук и ног без изменений — «старые», плотные, организованные. Тромбы в голенях продвинулись ещё на пару сантиметров к коленям с момента утреннего осмотра. В легких тень уплотнения в нижней правой доле стала заметнее, и я различил в ней мелкие участки застоя, как лужицы на дороге после дождя, где жидкость скопилась и не находила выхода.
Сердце мальчика билось с частотой около ста десяти ударов в минуту неровно, с пропусками через каждые семь-восемь сокращений, и каждый пропуск отзывался во мне физическим дискомфортом, потому что моё собственное сердце знало, каково это: когда мышца хочет сократиться, а не может.
Увидел момент, когда Дагон поднёс палец к губам ребёнка. Крохотная капля гирудина на коже, тонкий слой жидкости, впитывающийся через слизистую. Митт не отреагировал. Дагон повторил: обмакнул палец, провёл по губам. На третьем разе рот мальчика чуть дрогнул.
Я считал секунды.
На тридцатой секунде после первого нанесения ничего видимого не произошло. Кровоток в конечностях оставался вязким, замедленным, тромбы стояли.
На шестидесятой я заметил изменение — не в тромбах, а в свободном кровотоке между ними: скорость движения крови по незабитым сосудам чуть увеличилась. Как если бы в реке, перегороженной камнями, вода между камнями стала течь свободнее, не потому что камни убрали, а потому что вода стала менее густой.