Митт лежал на спине, укрытый оленьей шкурой до подбородка. Голова повёрнута набок, рот приоткрыт, левая рука вытянута поверх шкуры. Я присмотрелся к пальцам. Мизинец, который вчера вечером был синим, а позавчера чёрным, сейчас выглядел бледно-розовым с лиловым отливом по краю ногтя.
Я опустил левую ладонь на землю у подножия стены. Корешок под фундаментом, к которому подключался уже десятки раз, отозвался слабым импульсом. Контур замкнулся на третьем вдохе, и витальное зрение вспыхнуло привычной вибрацией за глазами.
У мальчика периферический кровоток в пальцах рук, он свободный, без обструкции. Микротромбы, которые двое суток назад забивали капиллярную сеть, как ил забивает трубу, уменьшились на треть. Мелкие, рыхлые сгустки рассосались полностью, остались только два плотных, организованных — один в голени, другой в предплечье, но и они потеряли чёткость контуров, словно камень, который река обтачивает год за годом. Кровь текла вокруг них, находя обходные пути, как вода находит русло вокруг завала.
Гирудин работал. Грибной бульон работал. Протокол, собранный из палок, глины и отчаяния, склеенный медицинскими знаниями из мира, которого здесь не существовало, делал своё дело.
Я разомкнул контакт.
— Дагон, — позвал негромко.
Послышался шорох. Мужчина спал чутко, как спят люди, привыкшие к тому, что ночь может принести что угодно. Он появился у щели через десять секунд, с помятым лицом и воспалёнными глазами, но взгляд ясный, собранный.
— Тут.
— Мальчик кашлял ночью?
— Два раза. Первый — после второй порции лекарства, как ты велел, через четыре часа. Выкашлял мокроту бурую, с комками. Я собрал на тряпку, как в прошлый раз. Второй — под утро, перед самым рассветом. Мокрота светлее, жиже, почти как слюна. Я решил, что это хорошо.
— Это хорошо, — подтвердил я. — Бурые комки — скорее всего, остатки застоя. То, что мокрота светлеет, значит, лёгкие очищаются.
— Он шевелился. — Дагон сказал это тихо, как говорят о чуде, которому боятся поверить. — Ночью, когда кашлял второй раз, он повернулся на бок сам. Не я его повернул — он сам.
— Это сознание возвращается. Не полностью, пока на уровне рефлексов, но тело начинает слушаться.
Дагон провёл ладонью по лицу от лба к подбородку, и я заметил, что его пальцы дрожат от напряжения, которое он держал в себе трое суток, пока кормил чужого ребёнка лекарствами через стену, считал до ста между дозами и ждал, что каждый следующий вдох мальчика может стать последним.
— Лекарь, — сказал он. — Он выживет?
На Земле я бы ответил: «Прогноз осторожно благоприятный». Здесь, глядя в лицо человека, который три дня нёс ребёнка через лес, я сказал:
— Кризис миновал, но лечение не закончено. Ему нужна ещё одна ступень, последняя: средство, которое поможет телу самому добить инфекцию. Я его приготовлю к вечеру. До этого режим прежний: вода маленькими глотками, горький отвар утром и вечером. Светлое лекарство пока не давай, потом посмотрим по состоянию.
— Понял. — Дагон помолчал. — Лекарь, старик…
Он не закончил. Не нужно было.
— Знаю, — сказал я. — Когда?
— Под утро. Тихо. Просто перестал дышать. Лайна рядом сидела, держала за руку.
— Тело нужно убрать до полудня. Не хоронить у стены, а отнести к кладбищу, за восточные ворота. Если Аскер даст людей.
— Лайна сама попросится нести, она такая.
Я промолчал, потому что догадывался, что она такая. Женщина, которая три дня тащила умирающего отца через лес, не позволит чужим людям нести его в последний раз.
За навесом шевельнулась фигура. Лайна сидела, прислонившись к столбу навеса спиной, и я не мог разглядеть её лица в полумраке, только силуэт: прямая спина, опущенные плечи, руки на коленях. Рядом с ней, под отдельной шкурой, лежал Борн. Шкура натянута до самого лица, и только макушка виднелась — седые волосы, спутанные, тусклые.
Женщина повернула голову. Посмотрела на щель в стене, где стоял я, и наши взгляды встретились сквозь два пальца пространства между брёвнами. Она не сказала ни слова. Её лицо было сухим, пустым.
Она встала, подошла к стене и остановилась в шаге. Губы сжаты, глаза покрасневшие, но сухие.
— Мальчик? — спросила она.
— Лучше.
Я стоял и смотрел, и думал о том, что на Земле это называлось «момент хороших новостей у постели больного». Студентам объясняли: дайте семье минуту, не лезьте с дальнейшими инструкциями, пусть переварят. Я давал ей эту минуту, слушая, как она давит всхлипы кулаком, прижатым ко рту.
Потом она опустила руку и открыла глаза.