— Дагон, — позвал я через щель.
Он появился через минуту. Из всех людей в карантине Дагон был единственным, кто не задавал вопросов «зачем» и «поможет ли». Он делал то, что я просил, с точностью, которая выдавала человека, привыкшего подчиняться внятным приказам, и в другой жизни я бы решил, что он бывший военный, но здесь это могло означать что угодно: охотник, стражник, караванщик.
— Новое лекарство, — сказал я, передавая склянку через щель. — Не гирудин, другое — серебряный экстракт, разведённый.
Дагон взял склянку и поднёс к глазам, рассматривая на свету. Его пальцы были в тёмных пятнах от чёрной жидкости, текшей из ран обращённых, и я подумал, что этот человек за шесть суток карантина контактировал с заразой больше, чем любой полевой хирург в земных эпидемиях, и при этом его тональность звучала ровно, чисто, без единого призвука болезни, как будто Мор обходил его стороной. Или как будто что-то в его крови не позволяло мицелию закрепиться.
— Как давать? — спросил Дагон.
— Палец в раствор, провести по губам четыре раза, не шесть — доза ниже, чем у гирудина. Потом пауза — сто секунд, считай про себя.
— Считаю.
— Если после сотого удара девочка задышит ровнее, дай ещё четыре раза. Если задышит хуже, остановись и позови меня.
Мужик кивнул, повернулся и пошёл к лежанке. Я видел, как он опустился на колени рядом с девочкой, как отец поднял голову, и на его лице не было надежды, только тот голод, который бывает у людей, увидевших проблеск света в абсолютной тьме и понимающих, что свет может погаснуть.
Дагон обмакнул палец в раствор. Провёл по губам девочки осторожно, снизу вверх.
Замкнул контур. Правая ладонь в землю, левая на бревно, водоворот раскрутился на третьем вдохе, и я выжал из себя витальное зрение, направив всю энергию к глазам.
Девочка лежала передо мной, как анатомическая схема, вскрытая светом. Сердце билось — маленькое, размером с кулачок, шестьдесят два удара в минуту, и кровь текла по сосудам, но не красная, не нормальная, а с прожилками чёрного, как река, в которую вылили чернила. Мицелий пророс по капиллярам рук до локтей, тёмной паутиной оплёл лучевые и локтевые артерии, добрался до подключичных, и от них вверх, по наружным сонным, к мозгу, где сплёлся в плотный кокон, обхвативший гипоталамус, как плющ обхватывает ветку.
Серебряный раствор впитывался через слизистую губ. Я видел, как он входил в кровоток — мерцающие, яркие точки на фоне тёмных нитей, и там, где эти точки касались мицелия, происходило то, ради чего я стоял здесь на коленях в утренней сырости.
Нити скручивались. Отдёргивались, как пальцы от раскалённой сковороды, и в этом движении была не боль, а что-то похожее на отторжение, как отторгает здоровая ткань инородное тело, выталкивая его воспалением и гноем.
Зона очищения расширялась от губ к горлу, от горла к грудной клетке. Капилляры в слизистой рта розовели, мицелий отступал из подъязычных вен, съёживался, и на секунду мне показалось, что это работает, что раствор затопит всю сосудистую сеть, доберётся до мозга и разорвёт кокон на гипоталамусе.
Кокон пульсировал тревожно. Чужой тон дрожал.
Потом нити перегруппировались.
Я видел это в реальном времени, и зрелище было завораживающим и ужасающим одновременно: мицелий отступил из мелких сосудов, бросив периферию, как армия бросает аванпосты при наступлении превосходящих сил, но отступил не в хаосе, а организованно. Нити стягивались к крупным артериям, обходили очищенные капилляры по коллатералям, находили обходные пути, как вода обтекает камень, брошенный в ручей. Кокон в мозге уплотнился, подтянул отростки к себе, стал компактнее и плотнее, и его пульс выровнялся — снова уверенный, снова глубокий.
Экстракт слишком разбавлен. Его не хватало, чтобы затопить всю сосудистую сеть одновременно, и мицелий это знал, как знает организм, что антибиотик кончится, если пережить первую волну, второй не будет.
Девочка дышала ровнее. Паузы между вдохами сократились с пяти секунд до трёх, и цвет её лица, серо-восковой ещё минуту назад, стал чуть теплее. Чернота на руках не отступила, граница между здоровой кожей и глянцевой чёрной коркой осталась на середине предплечий, но перестала ползти вверх.
Обращение заморожено, но не отменено.
Отец смотрел на меня через щель. Он, конечно, не видел того, что видел я, но видел другое: его дочь дышала ровнее, и этого достаточно, чтобы в его глазах появилось то выражение, от которого мне стало хуже, чем от любого диагноза, потому что это была надежда, а я знал, чего она стоит.