Серен взялась за канат. Ноги на узле, руки на плетёном волокне, и тело её взлетело вверх с лёгкостью, которая стоила третьего Круга. За ней второй, третий, и они скользили по канатам, как скользят капли дождя по стволу, вверх, в зелёную тьму между ветвями, где люди строили города, прокладывали пути и проводили черту между теми, кого стоит спасать, и теми, кого дешевле списать.
Через минуту прорехи в зелёном потолке начали закрываться. Канаты поднялись, втянутые наверх, и кто-то, невидимый в переплетении ветвей, замазывал отверстия смолой — густой, тёмной, блестящей, и каждый мазок был как стежок шва, затягивающего рану, после которого две стороны плоти перестают видеть друг друга.
Аскер стоял рядом со мной и молчал.
— Я знал, — сказал он наконец, и голос его был ровным, — Четырнадцать лет назад было так же — пришли, посчитали, ушли. Только тогда нас было меньше, и Мор прошёл стороной. Старик Наро держал ворота один, и они решили, что деревня справится. Списали бы и тогда, ежели бы на одну смерть больше случилось.
Я посмотрел вверх. Зелёный потолок смыкался, плотный, непроницаемый, как крышка гроба, на которой кто-то аккуратно замазал последнюю щель.
— Кирена! — рявкнул Аскер через двор.
Она появилась из-за угла амбара с топором на плече.
— Слышала, — сказала она, и это «слышала» содержало всё, что нужно знать о её отношении к Стражам Путей, к Совету Пяти и к людям, которые поднимают канаты, когда внизу умирают другие люди.
— Южную стену заколоти, — продолжил Аскер. — Ту щель, через которую Элис пролезла. Гвоздями, клиньями — чем хочешь, но чтобы мышь не пролезла.
— Сделаю.
Она ушла, и стук её топора раздался через минуту.
Тарек сплюнул в пыль и пошёл к вышке, на ходу натягивая тетиву. Горт стоял посреди двора, задрав голову, и смотрел на зелёный потолок, за которым жили люди, которым было всё равно, и его лицо стало другим: не детским, не мальчишеским, а каким-то высохшим, как сохнет глина на черепке, когда из неё уходит влага.
— Горт, — позвал я.
Он опустил голову и посмотрел на меня.
— Пиявки ждут.
Он кивнул и пошёл к дому, и его шаги были тяжелее, чем обычно.
…
Ночь пришла быстро.
Я сидел у южной стены спиной к свежезаколоченным брёвнам, от которых пахло свежей щепой и злостью Кирены. Ладонь в привычной лунке на корне, пальцы нащупали знакомый рисунок коры, и водоворот в солнечном сплетении раскрутился на четвёртом вдохе — быстрее, чем когда-либо за последние недели.
Тело гудело от усталости. За день прошли шестьдесят два «жёлтых» и «зелёных» через повторный осмотр: Дагон и Лайна вели конвейер с точностью часового механизма, а я стоял у щели и слушал тональности, считая пульсы, отмечая, у кого хрипы ослабли, а у кого усилились. У пятерых жёлтых тромбообразование остановилось, у троих пальцы порозовели. Горт сдал четырнадцать склянок гирудина. Грибница дала вторую порцию антибиотика — мутноватого, с кисловатым запахом, но рабочего. Конвейер жизни заработал, и он работал не потому, что я был гением, а потому, что четырнадцатилетний мальчик научился доить пиявок, как часовщик собирает механизм, и женщина, которая потеряла отца в Корневом Изломе, проверяла пульс двумя пальцами под челюстью двести раз в сутки, не допуская ни одной ошибки.
Но сейчас, в темноте, с ладонью на корне и замкнутым контуром, думал не о жёлтых — думал о трёх проводниках, привязанных к столбу навеса, чей синхронный пульс я чувствовал через корневую сеть.
Направил поток не к сердцу, а наружу, через корень, в сеть.
Тональность лагеря звучала привычным хором.
Три проводника пульсировали синхронно. И этот пульс не был замкнут в трёх телах, лежащих у столба навеса — он уходил в землю через корни, через Жилу, и на самой границе моего восприятия, где сигнал становился таким тихим, что я не мог отличить его от шума собственной крови в ушах, ему отвечал другой пульс.
Я напрягся. Выжал из контура максимум, углубив связь с корнем до такой степени, что правая ладонь стала горячей, а пальцы онемели.
Отклик не один, а несколько рассыпанных по корневой сети, как огни на ночной карте. Каждый на своей частоте, каждый чуть отличающийся от соседнего по амплитуде, но все в одном ритме: тридцать ударов в минуту, один в две секунды. Десятки откликов, может, больше, на северо-востоке, востоке, юго-востоке, и каждый из них был обращённым телом — бывшим человеком, ставшим узлом в сети, которая росла не хаотично, как растёт плесень на хлебе, а целенаправленно, как растёт грибница в лесу, стягивая свои нити к одному центру, прокладывая маршруты, налаживая связь.