— На жёлтую зону хватит. На красную… — я не закончил, но Аскер и не ждал ответа.
— Красная зона, — повторил он, и в его голосе проступила та ровная жёсткость, с которой он оглашал рационирование. — Лекарь, я скажу вслух то, что все думают, но никто не решается. Красная зона — это люди, которых ты не лечишь. Я не спрашиваю, почему — видел вчера, как ты выбирал. Вопрос другой: когда последний красный умрёт или обратится, что мы делаем с пустыми лежанками?
— Туда ложим выздоравливающих из жёлтой зоны. Освобождаем место для новых больных.
— Новые будут?
Вопрос, который не нуждался в ответе, но Аскер задал его для протокола, для тех, кто стоял рядом и слушал, потому что староста знал то, что знают все хорошие управленцы: решение, озвученное вслух при свидетелях, становится законом, а закон держит людей крепче, чем страх.
— Будут, — сказал я. — Мор не кончился, он только приближается.
Аскер помолчал, потом кивнул.
— Бран, к полудню жду первую ходку. Кирена, займись южной стеной. Тарек, за тобой вышка, глаза на восток. Горт при Лекаре. Лекарь… — он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло то, чего я не видел ни вчера, ни позавчера: не благодарность, не уважение, а холодное, практичное признание факта. — Делай то, что делаешь.
Он повернулся и пошёл к своему дому, и походка его была тяжёлой, но ровной — походкой человека, который несёт на плечах семьдесят жизней и не позволяет себе шататься.
…
К полудню Бран сдержал слово.
Через щель в стене передавали мешки. Первым была ивовая кора — свежая, мокрая, с терпким горьковатым запахом, и её было столько, что хватило бы на двадцать варок. Я развернул холстину, взял полоску, лизнул кончиком языка — рот тут же свело вяжущей горечью, от которой защипало дёсны. Правильная, хорошая, с высоким содержанием салицидов.
Второй мешок содержал мох — зелёный, влажный, с запахом сырой земли. В третьем три куска гнилого бука, обёрнутого листьями, и на каждом — белый пушистый налёт, из которого при удаче вырастет новая колония плесени. В последнем ком сизой глины — тяжёлый, как камень, добытый из обнажённого пласта у разлива ручья.
За один день восемь человек принесли больше сырья, чем я собрал за две недели одиночных вылазок.
Я стоял перед столом в доме Наро, раскладывая добычу, и чувствовал то, чего не ощущал ни разу с момента попадания в этот мир — масштаб. Масштаб возможностей. Один человек с двумя руками — это бутылочное горлышко, через которое протекает тоненькая струйка спасённых жизней. Система из четырёх уровней — это уже конвейер, пусть кустарный, пусть на коленке, но работающий.
Горт сидел рядом, разделяя кору на порции, и его руки, перепачканные зелёным соком, двигались уверенно, без моих подсказок.
— Горт, — сказал я. — Сколько склянок гирудина сегодня?
— Четырнадцать, — ответил он, не поднимая головы. — Три пиявки сдохли, остальные живые, но вялые. Думаю, ещё день-два потянут, потом кончатся.
— Хватит. К тому времени подойдут новые из верховий.
Он кивнул, потом замялся, и я увидел, как его пальцы замедлились, как замедляются руки человека, который хочет что-то сказать и не решается.
— Лекарь, а та девочка… с глазами…
— Что?
— Горт, я разберусь.
Он промолчал и вернулся к коре.
Я взял склянку с грибным бульоном и понёс к щели.
— Дагон.
Мужчина появился через десять секунд, и в этой пунктуальности было что-то, похожее на мой собственный хронометраж: Дагон считал время не секундами, а шагами, и расстояние от любой точки лагеря до щели он знал до шага.
— Бульон для Сэйлы, полглотка каждые два часа.
Он взял склянку, посмотрел на свет, кивнул и ушёл.
Я прислонился к стене и закрыл глаза. Пульс — семьдесят два, ровный, без перебоев. Настой, сваренный вчера из домашнего листа, работал исправно, и сердце стучало в груди с тем механическим упорством, которое я уже перестал воспринимать как чудо и начал воспринимать как данность, что, вероятно, было самым опасным из всех моих заблуждений.
Через щель донёсся голос Лайны, деловитый и спокойный:
— Дагон, у третьего жёлтого ногти посинели на левой руке. Правая в норме. Пульс — восемьдесят четыре.
— Лекарь, слышишь? — крикнул Дагон.
— Слышу. Гирудин — четверть склянки, левая рука, втирать в запястье.
Пирамида работала. Лайна осматривала, Дагон передавал, я назначал, Горт готовил. Четыре уровня, каждый на своём месте, и поток информации шёл снизу вверх, а поток лекарств сверху вниз, и если бы кто-нибудь сказал мне месяц назад, что я буду строить полевой госпиталь в мире без электричества, без антибиотиков и без хирургических инструментов, я бы рассмеялся, а потом, подумав, согласился бы, потому что медицина начиналась не с томографов, а с рук, глаз и умения слушать.