Я развернул тряпицу и начал сортировать. Стебли толще мизинца в первую кучку, для основной мацерации. Тонкие, с обилием мелких листочков во вторую, для экспресс-экстракта. Сок на срезах уже подсох серебристой коркой, и запах стоял такой, что у Горта, сидевшего в углу над банкой с пиявками, слезились глаза.
— Лекарь, а чё они так воняют-то? — он шмыгнул носом, не отрываясь от работы. — В прошлый раз так не было.
— В прошлый раз трава была слабее. Жила усилилась, значит, и трава впитала больше. Считай, что запах — это концентрация. Чем сильнее пахнет, тем лучше работает.
— А-а-а, — протянул он с видом человека, который запоминает не объяснение, а вывод. — Значит, ежели не воняет, то дрянь?
— Примерно, да.
Горт кивнул и вернулся к своим пиявкам, прижимая мембрану из оленьей шкуры к горлышку банки. Он работал молча, сосредоточенно, и его пальцы, огрубевшие от топора и лопаты, двигались с аккуратностью, которой я не ожидал от него месяц назад. Пиявка присасывалась к мембране, выделяла секрет, Горт ждал положенные тридцать счётов, снимал её, переносил в чистую воду, подставлял следующую.
Третья пиявка не присосалась. Горт подержал её над мембраной, повернул, попробовал снова. Тело обмякло, провисая между пальцами, как мокрая верёвка.
— Сдохла, — сказал он тихо и отложил в сторону, на тряпку, где уже лежали две такие же.
Я посмотрел на банку. Из девятнадцати пиявок, оставшихся после вчерашнего доения, три были мертвы, а ещё четыре вяло шевелились на дне, не реагируя на тепло мембраны.
— Сколько рабочих? — спросил я, хотя уже знал ответ.
Горт пересчитал, тыкая пальцем в каждую.
— Двенадцать шевелятся. Из них, — он наклонился ближе, — четыре тощие — может, и не дадут ничего. Восемь нормальных.
— Доишь восемь. Тощих не трогай, пусть отъедаются.
— На чём? Мяса-то нету свежего. Они ж кровь жрут, а не траву.
Он прав. Пиявкам нужна кровь, а свежей у нас не было, ибо последнего оленя забили на приманку для Трёхпалой, а дичь из леса перестала приходить к водопою, когда вода начала отдавать железом.
— Свою дам, — сказал я. — Полпальца надрезать, в банку опустить — пусть кормятся.
Горт поднял голову и посмотрел на меня так, как смотрят люди, когда слышат что-то одновременно разумное и безумное.
— Лекарь, тебе ж самому крови-то не хватает. Сердце и так…
— Сердце и так работает лучше, чем вчера. Полпальца — это капля. Пиявки выживут, а без них через три дня мне нечем будет лечить жёлтых.
Он помолчал, потом кивнул и вернулся к работе. Через час на столе стояли одиннадцать склянок гирудина — на три меньше, чем вчера. Ресурс таял, как лёд на жаровне.
Я нарезал стебли серебристой травы на кусочки длиной в фалангу и выложил первый слой на дно горшка, поверх оленьего жира, который Горт растопил ещё до рассвета. Жир был жидким, прозрачным, с лёгкой желтизной, и когда кусочки стеблей легли на его поверхность, они зашипели. Серебристый сок, выходивший из срезов, вступил в реакцию с жиром, и на поверхности поплыли мутные разводы.
Температура критична. Слишком горячо — разрушатся активные соединения, слишком холодно — жир не возьмёт в себя действующее вещество. Шестьдесят-семьдесят градусов — идеальное окно. В прошлый раз я определял его, опуская палец на секунду. Сейчас мне не нужно окунать палец. Я поднёс ладонь к горшку на расстояние ладони и почувствовал тепло так отчётливо, будто кто-то нарисовал мне на коже температурную карту.
Передвинул горшок на полпальца правее, выравнивая нагрев. Жир мутнел, обогащаясь серебристым экстрактом, и запах стал таким плотным, что дышать приходилось через тряпку, повязанную на лицо.
Через стену, из-за частокола, доносился стук топоров. Бран командовал своими бригадами, и его голос пробивался сквозь брёвна, как через бумагу.
— Левее, левее бери! Да не туда, бестолочь, левее, говорю! Вон, видишь бревно гнилое? Рядом с ним копай, там земля мягше!
Ответ был неразборчивым. Голоса зелёных, мобилизованных вчера, сливались в ровный рабочий гул. Лопаты скрежетали по камню. Кто-то ругался, кто-то кашлял. Бран рыл ров перед южным участком частокола, самым слабым местом, где стена подпиралась свежими стволами и держалась скорее на удаче, чем на инженерном расчёте.
Горт убрал мёртвых пиявок и стал мыть банки. Его движения были уверенными, почти механическими, ведь он знал последовательность, знал, зачем каждый шаг, и делал это без моих подсказок.
В дверь постучали. Точнее, в дверной косяк ударили кулаком, так как в деревне это считалось стуком.