К полудню экстракт был готов.
Я снял горшок с углей, процедил через двойной угольный фильтр. Запах из невыносимого стал просто очень сильным: концентрированная мята с ударом горячего железа.
Концентрация из восемнадцати, и растения были мощнее, напитанные усилившейся аномалией. Если старый экстракт заставлял мицелий отступать из мелких сосудов, то этот должен был бить глубже.
Разлил в четыре склянки — четыре полных дозы для девочки. И ещё шесть-восемь профилактических из оставшегося для жёлтых, у кого тональность крови начала двоиться.
Горт посмотрел на склянки с почтением, с которым деревенские смотрят на дорогое оружие.
— Этого хватит? — спросил он.
— На сегодня и завтра, а дальше посмотрим.
Он не стал переспрашивать.
…
Я подошёл к щели в южной стене с первой склянкой усиленного экстракта, когда солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, лежал на земле короткими полуденными пятнами.
Дагон ждал. Он всегда ждал. Я протянул склянку через щель и начал объяснять:
— Восемь раз по губам. Не шесть, как раньше, а восемь. Пауза между каждым по двадцать пять счётов. После восьмого двести счётов ожидания. Не давай ей пить, пока не пройдёт время — вещество должно впитаться через слизистую, а не размываться водой.
Дагон взял склянку и повторил инструкцию слово в слово, без ошибок. Этот навык он выработал за дни карантина: слушать один раз и запоминать, потому что переспрашивать через стену — потеря времени и нервов.
— Начинай, — сказал я. — Я смотрю.
Он ушёл вглубь лагеря к навесу, где лежала девочка. Я опустился на колени, прижал левую ладонь к корню, торчавшему из-под фундамента стены, и замкнул контур. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на третьем выдохе, и витальное зрение активировалось мягко, без рывка.
Мир изменился. Стена между мной и лагерем стала полупрозрачной.
Дагон наклонился над ней. Его палец мазнул по губам ребёнка первый раз. Серебряная капля вспыхнула на фоне бурого, как искра на угле, и начала расползаться. Через слизистую в капилляры, из капилляров в кровоток, и вот уже тонкая серебристая нить побежала по сосудам, набирая скорость.
Второй раз. Третий. Четвёртый.
На пятом экстракт дошёл до периферии. Мицелий в мелких сосудах предплечий и кистей отреагировал мгновенно, нити скрутились, сжались, как щупальца медузы, которую ткнули горячей палкой. Чернота на руках девочки, которую я наблюдал через витальное зрение, начала менять оттенок: от глянцево-чёрного к тёмно-бурому, потом к синюшному.
Шестой. Седьмой. Восьмой.
Волна серебра хлынула к голове. Прошла подключичные артерии, вошла в наружные сонные, ударила по сетке капилляров в основании черепа, и каждый удар отгонял мицелий дальше вглубь, как прилив отгоняет мусор от берега.
И добралась до кокона.
Клубок мицелия на гипоталамусе, размером с фасолину, принял удар серебра и сжался. Серебро обтекало его, заливало пространство вокруг, убивало отдельные нити, которые ещё цеплялись за окружающие ткани, но сам кокон держался — плотный, компактный, непроницаемый, как жемчужина в раковине, которую моллюск создал вокруг занозы.
Я разорвал контакт с корнем и выдохнул.
Девочка открыла оба глаза.
Правый глаз — карий, ясный, с тем влажным блеском, который бывает у детей после плача или долгого сна. Левый всё ещё чёрный, но уже не гладкий: по его поверхности побежали тонкие серебристые прожилки, как трещины на льду — следы экстракта, добравшегося до глазного яблока.
Отец стоял над ней, не шевелясь.
«Папа», — сказала девочка правой стороной рта, и голос был тонким, сиплым, голосом ребёнка, который не говорил несколько дней.
Отец опустился на колени. Его рука потянулась к её лицу, но замерла на полпути — боялся дотронуться.
Потом левая сторона рта девочки дёрнулась. Губы сложились в форму, которой шестилетний ребёнок не складывает — слишком чёткую, слишком взрослую, как будто за мышцами стоял другой оператор, привыкший к другому аппарату.
«Сухой Лог», — произнесла девочка, и интонация не принадлежала ей.
Голос тот же, детский, высокий, но ритм, ударения, паузы — всё было чужим. Так читают вслух текст на незнакомом языке, выговаривая каждый слог отдельно, без понимания.
Отец отшатнулся. Ормен, стоявший у навеса с миской в руках, обернулся так резко, что миска вылетела из пальцев и ударилась о камень.
— Чего она сказала? — его голос изменился за полсекунды — из бытового стал хриплым и плоским, как голос человека, которому наступили на горло.
«Сухой Лог», — повторила девочка. Левый глаз смотрел не на отца, не на Ормена, а сквозь стену, сквозь брёвна, на восток, где в десятках километров пульсировали подземные нити мицелия. — «Сорок три. Идут».