Колонна ускорилась. Маячки, которые раньше двигались со скоростью медленного шага, теперь шли быстрее. Не бежали, нет, обращённые не умеют бегать, мицелий управляет телами грубо, как кукловод, который дёргает за все нити разом, но темп вырос, и расстояние, которое вчера выглядело как трое суток пути, теперь ощущалось как полтора — два, не больше.
На пятом теле импульс прошёл через сеть, и я держал контакт ровно столько, чтобы зафиксировать результат: обращённые за стеной копали с удвоенной скоростью, колонна на юго-востоке ускорилась ещё сильнее.
Я оторвал ладонь от корня и несколько секунд сидел на земле, уставившись на свои руки. Они подрагивали мелкой дрожью, которая не имела отношения к страху, а была обычной мышечной усталостью после десяти минут непрерывного контакта.
Из загона донёсся крик.
— Лекарь! Она опять!
Я встал и побежал к загону. У щели между брёвнами внутренней стены уже стоял Ормен, прижавшись лицом к дереву, и его пальцы впивались в кору так, что побелели костяшки.
— Числа, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, пустым, и именно эта пустота пугала больше крика. — Она говорит числа.
Я прижался к соседней щели. Девочка сидела на шкуре, прямая, как столб, и левая половина её лица двигалась отдельно от правой. Левый глаз смотрел на юго-восток, сквозь стену загона, сквозь частокол, сквозь лес. Правый был зажмурен, и по правой щеке бежала слеза — медленная, оставляющая на грязной коже блестящую дорожку.
Левая губа шевельнулась:
— Пятьдесят восемь. Юго-восток. Полтора дня.
Пауза. Вдох, и на выдохе, уже правой стороной рта, тихо, по-детски:
— Папа, больно…
И снова левая:
— Сто четырнадцать. Север. Два дня.
Было шестьдесят два с юго-востока, стало пятьдесят восемь: четверо по дороге сдохли — тела обращённых не вечны, мышцы разрушаются, связки рвутся, и мицелий не умеет чинить то, что сломалось, а только выжимать ресурс до последней капли. Но ускорение было вдвое. Три дня сжались в полтора. Мы сожгли пять маяков и выиграли тишину на северной стене, а потеряли сутки запаса времени.
Ормен стоял у стены, и в его глазах, когда он повернулся ко мне, не было вопроса. Он давно перестал спрашивать. Он просто ждал, что я скажу, и в его ожидании было больше доверия, чем в любых словах, и больше тяжести, чем я мог выдержать.
— Они ускорились, — сказал ему. — Сжигание подействовало как сигнал тревоги. Чем больше убиваем, тем быстрее придут остальные.
Ормен кивнул и сел обратно к костру. Положил руку на лоб спящей дочери.
…
Аскер выслушал меня на крыльце своего дома, стоя, скрестив руки на груди, и масляная лампа у перил бросала рыжие блики на лысый череп и шрам на щеке. Бран стоял рядом, и от него пахло дымом, сажей и чем-то сладковатым, от чего хотелось отвернуться.
— Объясни, — сказал Аскер.
Я объяснил так, как объяснил бы на утренней конференции.
— Убийство узла обращённого генерирует импульс через корневую сеть — низкочастотный, в радиусе пятнадцати-двадцати километров. Сеть не разумна, у неё нет воли и злости, но она реагирует как иммунная система: потеря узла — это сигнал тревоги, и ближайшие узлы бросаются к месту потери, как белые кровяные тельца к ране. Мы сожгли пятерых, и армия с юго-востока ускорилась вдвое. Было три дня, стало полтора. Если бы мы сожгли всех двадцать восемь за стеной, армия была бы здесь к вечеру.
Бран смотрел на свои руки, на сажу, въевшуюся в трещины ладоней. Он молчал десять секунд, а потом поднял голову и спросил:
— Значит, мы их даже убить не можем?
В его голосе не было отчаяния. Бран не из тех, кто отчаивается. Но была горечь — тяжёлая, густая, как сажа на его руках. Горечь человека, который потратил полночи, вынося мёртвые тела за стену и обливая их смолой, а теперь узнал, что каждый костёр приблизил смерть, которую он пытался отодвинуть.
— Можем, — ответил я. — Но каждый убитый — это маяк, который перед смертью кричит «сюда». Нужно не убивать узлы, а ослепить их. Или ослепить то, что ими управляет.
— Красножильник, — произнесла Кирена.
Я не видел, когда она подошла. Она стояла у угла дома, прислонившись плечом к бревну, и её лицо было в тени, так что виден был только контур скулы и блеск глаз.
Я кивнул.
— Красножильник. Его сок блокирует хеморецепцию мицелия, обращённые перестают «видеть» обработанный участок. Вчера я обмазал два метра южной стены, и все шестеро, которые копали под ней, переместились к необработанным брёвнам. Они не ушли, не испугались, просто перестали замечать этот участок. Для сети его не стало.