— Ты слышал? — спросил он шёпотом.
— Слышал, — ответил я.
— Что это?
Я не знал, что это. Знал, что в Корневищах, где-то далеко внизу, под слоями мёртвых корней и живых, под Жилой и под мицелием, под всем, что я успел изучить и понять за эти недели, что-то пульсировало раз в минуту, ровно и спокойно, как пульсирует сердце спящего великана. И оно не спало или уже не спало, или просыпалось медленно, как просыпаются существа, которые спали так долго, что мир вокруг них успел измениться до неузнаваемости.
— Не знаю, — сказал я Ормену. — Пока не знаю.
Он кивнул и отвернулся. Снова обхватил колени руками. Но качаться не стал, просто сидел, и в тишине я слышал его дыхание — неровное, рваное, дыхание человека, который получил ещё один вопрос в мире, где и без того было слишком много вопросов и слишком мало ответов.
Я убрал ладонь от стены и пошёл к дому Наро. Горт уже вернулся: у двери стояли два мешка, связка верёвок и нож в кожаном чехле, разложенные аккуратно, как хирургические инструменты на лотке. Он спал на шкуре у стены, свернувшись калачиком, и его дыхание было ровным, спокойным, как дыхание человека, который сделал всё, что мог, и доверил остальное утру.
Я лёг на кровать, закрыл глаза и слушал звуки этого мира.
Корень.
Я не знал, что это слово означает, но чувствовал, что скоро узнаю, и это знание будет стоить дорого, как стоило дорого всё, что узнал в этом мире: каждое открытие оплачивалось кровью, или временем, или чьей-то жизнью, и я подозревал, что на этот раз цена будет самой высокой.
Закрыл глаза и заставил себя уснуть, потому что завтра мне понадобится всё, что у меня есть — знания, руки, бальзам, нож и четверо людей, готовых идти за ворота в мир, где человек не хозяин и не гость, а добыча.
Сон пришёл не сразу, но пришёл.
Глава 9
Бальзам получился гуще, чем вчерашний образец.
Я размешивал его костяной палочкой в глиняной плошке, и в доме стоял запах, который за последние часы стал для меня привычным. Жир принял в себя сок красножильника и каплю экстракта, загустел до консистенции оконной замазки, и когда я провёл палочкой по стенке плошки, след остался ровным — не стекал, не расслаивался.
— Горт.
Парень подал вторую плошку — чистую, и я разделил бальзам на две порции. Основная, побольше, подойдёт для группы. Остаток, с палец толщиной на дне, как некий резерв на случай, если придётся обновить слой.
— Запоминай: четыре части сока, одна часть экстракта, пять частей жира, — сказал я, не отрывая взгляда от плошки. — Если не вернусь — рецепт на черепке, третий слева. Мешать до однородности, без комков. Комок — это дыра в экране, а дыра — это смерть. Понял?
Горт кивнул, и в полутьме я видел, как он сглотнул. Но голос, когда он ответил, был ровным, и я отметил это про себя с тихим удовлетворением человека, который видит результат обучения:
— Четыре-один-пять. Без комков. Понял.
Я зачерпнул бальзам двумя пальцами и начал наносить на левую руку. Слой должен быть плотным, непрерывным, как вторая кожа.
Перед глазами повисла золотистая табличка:
Покрытие: 87% открытых участков кожи.
Экранирование витального сигнала: АКТИВНО.
Оценочный таймер: 6–8 часов.
Примечание: пот и механическое трение
снижают эффективность на 30% через 4 часа.
Рекомендация: избегать прямого контакта
с водой и абразивными поверхностями.
До восточного склона, если верить Тареку, сорок минут быстрым шагом. Час на сбор. Сорок минут обратно. Итого два с половиной часа, если всё пройдёт гладко, а если нет, у нас всё равно был запас в четыре-пять часов до критического снижения.
Я вытер руки о тряпку, взял обе плошки и вышел на крыльцо.
…
У ворот уже ждали.
Тарек стоял чуть в стороне от остальных. Копьё в правой руке, нож на поясе, за спиной связка верёвок, уложенная компактно, как хирургический набор. Он не разминался, не переступал с ноги на ногу, не крутил головой, а просто стоял, как застывшая скульптура.
Два собирателя рядом с ним выглядели иначе — оба крепкие, из тех двадцати трёх зелёных, которых Бран разбил на бригады ещё на первой неделе. Первый, что повыше — сутулый парень лет двадцати пяти с обветренным лицом и руками лесоруба — широкими, жилистыми, с мозолями на каждом пальце. Кирена вчера назвала его Дагер. Второй чуть моложе, безбородый, с вытянутым лицом, на котором проступали скулы, как проступают рёбра у голодающего — Эдис, кажется. Оба держали на плечах мешки из грубого полотна, пустые, но объёмные, и оба смотрели на плошку в моих руках с одинаковым выражением.
— Подходите, — сказал я, опускаясь на колено и ставя плошку на утоптанную землю. — Руки, шея, лицо, уши. Особенно уши, за ними и под мочкой. Слой должен быть плотным, непрерывным. Если останется хоть полоска чистой кожи, то вы как фонарь в темноте, и каждая тварь за стеной увидит вас мгновенно.