Он помолчал.
— Тех, кто уже обращён, не трогать. Не убивать. Один убитый вчера стоил нам суток. Больше таких подарков сети мы делать не будем.
Его голос стал тяжелее, как становится тяжелее воздух перед грозой.
— А мёртвых сжигать немедленно, в первые минуты. Ни одного тела на земле. Ни единого.
Он повернулся к Брану.
— Кузнец. Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я мягкотелый калека-охотник, который рискует живыми ради мёртвых. Нет. Я считаю так же, как ты. Девять мёртвых за стеной — это девять узлов, которые будут копать под наш частокол. Девять мёртвых внутри, при правильном сжигании — это ноль.
Бран молчал. Его кулаки были сжаты от усилия, которое требовалось, чтобы принять решение, которое ему не принадлежало.
— Хорошо, — выдавил он наконец. — Загон. Двойная стенка. Одна калитка. К полудню будет готов.
Он спустился с крыльца, и Кирена молча взяла топор и пошла за ним, и их шаги растворились в утреннем полумраке.
Аскер проводил их взглядом, потом повернулся ко мне. Его пальцы снова застучали по перилам.
— Сколько у нас времени, лекарь?
Я посмотрел на серое небо между ветвей. Биолюминесцентные наросты окончательно потухли, и наступил тот мёртвый час между ночным свечением и дневным полусветом, когда Подлесок погружается в серость, лишённую теней.
— До завтрашнего вечера. Когда подойдут колонны с юго-востока и запада, у стен будет больше ста обращённых. Бальзам ослепляет их, но не останавливает — они будут искать, ощупывать, проверять каждый метр. При такой плотности кто-нибудь найдёт брешь — гнилое бревно, плохо промазанный стык, место, где бальзам смыло дождём. Один контакт и маскировка сброшена. Дальше счёт уже пойдёт на часы.
Аскер перестал стучать. Его рука замерла на перилах, пальцы вжались в дерево.
— Часы, — повторил он.
Тарек встал с земли. Он стоял молча всё время совета, и теперь стоял молча, его рука лежала на древке копья.
Он посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба знали, о чём не было сказано вслух: если я пойду к Жиле, он пойдёт со мной.
…
Бран работал так, как работал всегда — быстро, молча, точно. К полудню внутренний загон у восточной стены был готов: два ряда брёвен с земляной забутовкой между ними, навес из шкур, перегородка, отделяющая красную зону от остальных. Одна калитка, узкая, в которую мог пройти только один человек. Дрен стоял у входа с короткой дубиной и выражением лица, которое не требовало пояснений.
Перенос больных занял два часа. Зелёные шли сами, двадцать три человека — уставших, грязных, но на ногах, и Бран разводил их по бригадам, раздавал задания, и его голос был тем якорем, за который эти люди держались, потому что пока есть задача, есть и смысл, а смысл — это роскошь, которую в осаде ценишь дороже хлеба. Жёлтых несли на носилках, двенадцать человек, из них четверо без сознания. Лайна шла рядом с каждыми носилками, проверяла пульс, зрачки, цвет ногтей, и её лицо не менялось, но руки двигались всё быстрее.
Красных перенесли последними. Девять тел, из которых только трое могли говорить. Подросток с чёрными руками и выпавшими зубами лежал на носилках неподвижно, и его дыхание было таким поверхностным, что казалось, грудная клетка вообще не двигается.
Я дал ему четверть дозы гирудина, отвернулся, и пошёл к южной стене, потому что там ждало единственное, что мог контролировать.
Корень ясеня у основания южного частокола был гладким, отполированным моими ладонями до матового блеска. Я сел, скрестив ноги, прижал обе ладони к коре. Закрыл глаза.
Контур замкнулся на выдохе.
Водоворот в солнечном сплетении раскрутился, и я сразу почувствовал разницу.
Двойное экранирование работало. Бальзам на стенах отражал сигнал мицелия. Бальзам на моей коже глушил остаточные помехи, которые просачивались через грунт. Шум исчез не полностью, но процентов на тридцать, и этого хватило, чтобы поток пошёл иначе.
Раньше энергия обтекала рубец. Я привык к этому за столько медитаций. Рубец на задней стенке левого желудочка был «неправильным прикусом» контура: поток упирался в фиброзную ткань, разделялся на два русла, огибал мёртвый остров с двух сторон и сливался ниже, теряя при этом процентов двадцать когерентности.
Сегодня поток не разделился.
Я ощутил это как физическое событие. Тонкая нить тепла вошла в край рубцовой ткани, туда, где живые кардиомиоциты граничили с мёртвым фиброзом, и не остановилась. Она пошла дальше в тело рубца.
Я чувствовал каждый миллиметр.
Фиброзная ткань не оживала. Рубец оставался рубцом, но в нём начали прорастать сосуды — крохотные, тоньше волоса, но функциональные. Васкуляризация. Кровоснабжение ткани, которая десятилетиями была ишемической пустыней.