Я опустился на колени и прижал ладонь к половицам. «Эхо структуры» развернулось, и я увидел то, чего не замечал раньше: мицелий под фундаментом мастерской — не тот плотный, агрессивный мицелий обращённых, а его далёкое эхо — тонкие нити, пронизывающие грунт на глубине полуметра, часть гексагональной подземной сети, которую мы обнаружили во время экспедиции за красножильником. Нити были слабыми, почти мёртвыми на этом расстоянии от ближайшего узла, но они проводили сигнал. Каждый серебристый импульс от трубки достигал их, отражался, усиливался за счёт собственной вибрации мицелия и уходил дальше по сети — к узлам, к обращённым, ко всей проклятой армии, стоявшей у наших стен.
Камертон и дека. Трубка издаёт звук, а мицелий его усиливает и транслирует. В прежней жизни я видел что-то похожее в радиологии: контрастное вещество, введённое в кровоток, само по себе безвредно, но под рентгеном оно светится, как новогодняя гирлянда, и указывает на источник.
Пять капель серебряного концентрата были моим контрастным веществом. А мицелий был рентгеном, который ни на секунду не переставал работать.
Я поднялся и начал ходить по мастерской, перебирая варианты. В рентген-кабинете проблема решалась просто: свинцовый фартук, свинцовые перчатки, свинцовые стены. Свинец поглощает излучение. Здесь свинца не было, как не было вольфрама, бетона или любого другого экранирующего материала из мира, который я покинул.
Но принцип оставался тем же. Мне нужен материал, непрозрачный для витального резонанса.
Я остановился перед полкой с остатками расходников. Глиняные черепки. Угольный порошок. Смола обычная, из хвойных. Из жира были остатки свиного, пахнущие прогорклым. Бальзам на основе красножильника, которого оставалось на донышке, с полпальца толщиной, красно-бурая масса, густая и тягучая.
Взял горшок с бальзамом и поставил рядом с трубкой. Активировал витальное зрение. Бальзам в витальном спектре выглядел глухой стеной, тёмным пятном без внутренней структуры, экранировавшим всё, что находилось за ним. Но трубку он не спрячет: я знал это ещё до эксперимента. Бальзам разрабатывался для живого тела, для экранирования биологического витального сигнала. Серебро было неживым, ибо его частота лежала в другом диапазоне. Как если бы я пытался закрыться от рентгена одеялом: тепло удержит, а излучение пройдёт насквозь.
Значит, нужен не бальзам — нужна смола.
Я вспомнил момент из экспедиции за красножильником — тот, который тогда проскользнул мимо внимания, потому что у меня были дела важнее. Когда Тарек обрубал ветки и янтарный сок стекал по его ножу на бревно, бревно в витальном зрении не просто тускнело, а исчезало. Не экранировалось, как под бальзамом, а пропадало целиком, словно кто-то вырезал этот участок из карты мира. Я списал это на помехи от усталости. Теперь же, стоя над трубкой с пятью каплями концентрата, понял, что это было не помехой, а свойством.
Смола красножильника была витально-непрозрачной абсолютно, полностью, как свинец для рентгена.
На полке стояла склянка с остатками чистой смолы — не бальзама, а именно смолы, которую мы выжали из стеблей перед тем, как смешать с жиром и серебряным экстрактом. Янтарно-красная, густая, пахнущая одновременно хвоей и перезрелыми ягодами. Её было немного — где-то граммов пятьдесят, может, шестьдесят, на донышке.
Я разжёг угли в очаге и поставил на камни плоский черепок. Выложил на него комок смолы. Подождал, пока она начнёт плавиться — потянулась нитями, стала текучей. Запах усилился — тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.
Потом взял трубку и начал покрывать.
Первый слой лёг неровно. Смола стекала с гладкой кости, собиралась каплями на кончике и не хотела держаться. Я дал ей подсохнуть секунд тридцать, покрутил трубку в пальцах. Второй слой лёг лучше, ему было за что зацепиться. Третий слой выровнял поверхность, превратив трубку в оплывшую, бугристую палочку, похожую на сургучную свечу.
Подождал, пока застынет. Потом положил на стол и активировал «Эхо структуры».
Серебристая пульсация ослабла, однако волны по-прежнему расходились от трубки, но их амплитуда упала в разы, и радиус сократился до полутора-двух метров. Я прижал ладонь к полу и заметил, что мицелий под фундаментом больше не откликался. Импульс просто не доходил до него с достаточной силой.
Но этого мало. Два метра означали, что любой обращённый, подошедший вплотную, всё равно засечёт источник. А мне предстояло пройти мимо них на расстоянии вытянутой руки.