Я посмотрел на горшок с бальзамом. Бальзам экранирует живое. Смола экранирует неживое. А если совместить?
Нанёс слой бальзама поверх смолы. Он лёг плёнкой, и когда я проверил витальным зрением, то позволил себе длинный, медленный выдох.
Трубка почти исчезла. Жаль, но не полностью, если присмотреться, вглядеться по-настоящему, сосредоточив «Эхо структуры» на точке размером с ноготь, можно уловить слабейшее мерцание — призрак серебристой частоты. Но на расстоянии больше пяти-семи шагов этот призрак терялся в фоновом шуме Подлеска, в вибрациях корней, в далёком пульсе Жилы, в остаточном резонансе самой деревни.
Золотые буквы вспыхнули перед глазами:
«Резонансная Капсула» (Примитивная)
Метод: изоляция активного алхимического
продукта от внешней среды.
Материал: смола красножильника (3 слоя)
маскирующий бальзам (внешний слой).
Эффект: снижение витального фона
на 92–95%.
Ограничение: прямой контакт
с плотным мицелием пробивает экран.
Убрал трубку в нагрудный карман, теперь тяжёлую, оплывшую, пахнущую смолой и бальзамом. Она легла к грудине, как раньше, но вместо серебристого тепла я чувствовал только глухое давление. Камертон замолчал.
Потом вышел на крыльцо и посмотрел на южную стену.
Обращённые за частоколом изменили поведение. Пятеро ближайших к мастерской всё ещё покачивались с лёгким наклоном в мою сторону, как подсолнухи, отслеживающие солнце, но остальные вернулись к прежнему паттерну. Бесцельное блуждание вдоль периметра, медленные шаги, опущенные руки. Они потеряли фокус. Экран работал.
Пятеро ближайших не были проблемой. На расстоянии двадцати шагов от стены их «чувствительность» к остаточному фону была на грани порога. Ещё шаг-два от них ко мне, и они бы зафиксировались окончательно. Но стена стояла между нами, бальзам на брёвнах держался, и эти пять-семь шагов оставались призрачной зоной, в которой сигнал тонул в помехах.
Если же я выйду в лес и пройду в трёх шагах от узла, думаю, экран выдержит. При условии, что я не наступлю на плотный мицелий, ну или бальзам на внешнем слое не сотрётся от пота или дождя.
…
Варган вошёл без стука.
Палка ударила о порог с тем глухим стуком, который я научился узнавать за последние дни — дерево о дерево, ритмичное и упрямое, как шаг человека, который отказывается лежать, хотя рана на бедре ещё не зажила и до конца. Я обернулся от стола, где протирал черепки, и увидел его в дверном проёме: широкоплечий, большой, занимающий собой весь прямоугольник входа, как валун, застрявший в горном ручье.
Он ступил внутрь, и шаг его был тяжёлым, но контролируемым. Раненую ногу он ставил ровно, чуть разворачивая стопу наружу, чтобы снять нагрузку с латеральной стороны бедра, и я мысленно отметил, что швы держат, воспаление ушло, а мышечный тонус возвращается быстрее, чем я ожидал. Второй Круг давал достаточную регенерацию, чтобы ускорить процесс вдвое, и всё же три недели постельного режима были минимумом, а прошло меньше двух.
Варган сел на табурет у стены — тот самый, на котором обычно сидел Горт во время варок. Табурет скрипнул, принимая его вес. Раненую ногу он вытянул перед собой, палку прислонил к стене под левой рукой. Потом посмотрел на меня и ничего не сказал.
Минута прошла в молчании. Я продолжал убирать инструменты, ставить горшки на полку, складывать обрезки ткани, стряхивать угольную пыль со стола. Варган наблюдал. Его глаза, острые и цепкие, скользили по мастерской, задерживаясь на деталях: на угольной колонне, стоявшей у очага, на ряде глиняных черепков с моими записями, на горшке с остатками серебристого осадка.
— Восемь часов, — произнёс он наконец. Голос хриплый, негромкий, но в тесноте мастерской слова звучали весомо, как падающие камни. — Ты варил восемь часов. Руки на горшке. Глаза закрыты. Горт заглядывал каждый час — говорит, ты ни разу не пошевелился.
Я не стал объяснять. Резонансная Варка, контактный мониторинг, экстракция с одновременным контролем деградации серебристых частиц — всё это понятия, которые здесь не имели названий, а те, что имели, звучали бы для Варгана как птичий щебет, поэтому я просто кивнул.
Варган помолчал ещё немного, потом сказал то, чего я не ожидал.
— Когда всё это закончится, когда Мор уйдёт или мы его прогоним, ты сможешь варить настои для крови?
Я повернулся к нему. Он сидел неподвижно, положив ладони на колени, и его лицо было таким же, каким видел его в первый день: жёсткое, обветренное, со шрамом через левый глаз и сеткой морщин, которые делали его старше своих лет.