Через «Эхо» обращённый выглядел как клубок оранжевых нитей в форме человеческого силуэта. Мицелий заполнял всё: сосуды, мышцы, мозг. Живой ткани в нём осталось не больше, чем в высушенной рыбе, которую забыли на солнце. Но он стоял, потому что грибнице не нужны мышцы для поддержания вертикали, достаточно нитей, натянутых между костями, как верёвки между мачтами.
Четыре шага — расстояние, на котором экран должен был держать, потому что остаточный фон трубки тонул в шуме Подлеска, а бальзам на моей коже превращал витальный след в пустое место.
Я прошёл мимо, не замедляя шаг, и не ускоряя его. Ровный, мерный темп, четыре километра в час, чуть быстрее прогулочного, чуть медленнее делового. Обращённый не повернул головы. Отросток-антенна слегка покачнулся, но это было реакцией на фоновый шум, а не на меня.
На шестисотом метре показался второй — женщина в остатках платья, босая, с мицелием, проросшим через обе глазницы так, что чёрные нити свисали с лица, как дреды. Она стояла ближе к тропе, в трёх шагах, и когда я поравнялся с ней, её голова сделала медленное движение вправо, как будто прислушиваясь. Я замер. «Эхо» показывало, что мицелий в её черепе активизировался. Но через две секунды яркость вернулась к норме, и голова перестала двигаться.
Я выдохнул через нос медленно и тихо, и пошёл дальше.
Контур циркуляции работал уже восемь минут. Я запустил его перед выходом из ворот. Энергия двигалась по знакомому маршруту: земля, стопы, голени, бёдра, позвоночник, сердце, руки, но что-то было иначе. Контур казался… чище. Плотнее. Как будто трубу, через которую текла вода, прочистили от накипи, и поток, который раньше протискивался с трудом, теперь шёл свободно, без завихрений и потерь.
Рубцовый фильтр, который я открыл во время двойного экранирования, работал, и работал не так, как я привык: не как препятствие, которое нужно преодолевать, а как линза, которая собирает рассеянный свет в пучок. Поток входил в рубец мутным, с примесями, с тем витальным «шумом», который всегда сопровождал циркуляцию в моём изношенном теле, а выходил из него прозрачным и концентрированным.
Километровая отметка. Тропа повернула к юго-западу, огибая группу стволов, сросшихся у основания в единый массив, и здесь «Эхо структуры» показало мне то, от чего я остановился.
Впереди, поперёк тропы, стояли обращённые. Западная цепь, которая замкнула фланг вчера к полудню, вышла на позицию перехвата, и теперь они стояли в линию, от ствола к стволу, с интервалом в полтора-два метра, перекрывая единственный проход между буреломом слева и обрывом оврага справа. Живая стена. Не буквально живая, конечно, в них было столько же жизни, сколько в тех деревянных столбах, на которых держалась стена деревни. Я позволил себе десять секунд на то, чтобы просто стоять и дышать, прижавшись спиной к стволу, и рассматривать через «Эхо» витальную картину. Двенадцать клубков мицелия, равномерно распределённых по линии, каждый подключён к узлу гексагональной решётки внизу. Они не патрулировали, не двигались, просто стояли, потому что координирующий сигнал из коммутатора приказал им стоять именно здесь, и они стояли, как стояли бы сутки, неделю, месяц.
Слева бурелом — нагромождение рухнувших стволов, утопающих в грибнице. «Эхо» показывало, что мицелий в буреломе был плотным, почти сплошным, потому что гниющая древесина была для него идеальной средой. Наступить — значит создать контакт, а контакт через мицелий такой плотности пробил бы бальзам.
Обойти справа, так можно наткнуться на обрыв оврага. Я подошёл к краю, опустился на корточки и посмотрел вниз через витальное зрение. Овраг был неглубоким — метра три-четыре, с пологим дном, выложенным камнями. Русло пересохшего ручья. Закрепиться.
Путь очевиден.
Спуск занял полторы минуты. Я съезжал по откосу на заду, упираясь пятками в глинистый склон и цепляясь за выступающие камни. Глина была влажной и скользкой, штаны промокли насквозь, а от удара о валун на дне заныло колено. Но когда ноги встали на плоские камни русла, «Эхо» подтвердило то, на что я надеялся: чисто. Мицелия на поверхности не было, ближайшие нити гексагональной решётки проходили на глубине больше метра, отделённые от русла слоем песка и щебня, через который грибница не смогла пробиться.
Я выпрямился, отряхнул ладони и пошёл по руслу на юг, в направлении коммутатора. Камни под ногами были округлыми, скользкими от высохших водорослей, и шаг приходилось контролировать, как на обледенелом тротуаре. Здесь, внизу, Подлесок пах иначе: илом, сыростью и чем-то минеральным, как пахнет вода, простоявшая в медном кувшине.