Я начал инвентаризацию.
Четыре склянки гирудина стояли в ряд на верхней полке, запечатанные пробками из смолы. Последние четыре. Пиявки вымерли — Горт нашёл трёх мёртвых сегодня утром на дне горшка, где они жили, свернувшихся в тёмные колечки — высохших, как забытые чайные пакетики. Мицелий в воде добрался до них, несмотря на все предосторожности, и восемнадцать рабочих пиявок, которые за последний месяц произвели достаточно гирудина, чтобы спасти дюжину жизней, превратились в ноль.
Грибной бульон: шесть порций, может, семь, если разбавить. Культура плесени в горшке Наро продолжала расти, концентрические кольца расширились на полсантиметра за последние двое суток, значит, через неделю можно будет снять ещё один слой фильтрата. Но красные не проживут неделю.
Ивовая кора: около двадцати варок. Паллиатив — не лекарство, но для жёлтых хватит поддержать, пока иммунитет доделает работу.
И одна капля серебряного концентрата в костяной трубке, запечатанной смолой. Пятая капля, которую я не использовал на коммутаторе. Аварийный запас, который теперь стал основным ресурсом.
— Горт, — сказал я, не оборачиваясь. — Нам нужен комбинированный настой. Грибной бульон как база, гирудин как антикоагулянт, серебро, микродозами. Одна капля концентрата на пять порций.
— Одна капля на пятерых, — повторил Горт. Не переспросил, не выразил сомнения. Просто зафиксировал.
— Разведение один к пятидесяти. Серебро будет работать не как прямой иммуностимулятор, как в чистом виде, а как сигнальная молекула: оно покажет иммунной системе пациента, где враг, и та доделает остальное. По крайней мере, я на это рассчитываю. Грибной бульон подавит бактериальную компоненту, гирудин не даст тромбам закупорить то, что мицелий уже повредил.
Горт подошёл к полке и начал расставлять склянки на рабочем столе. Движения были точными, отработанными — он делал это десятки раз за последний месяц, и каждый предмет вставал на своё место без колебаний.
— Температура? — спросил он.
— Шестьдесят, как обычно. Но в этот раз я буду контролировать варку через контур.
Горт повернул голову. Быстрый взгляд, вопрос в глазах, который он не озвучил, но я прочитал. «Контур» он слышал от меня много раз, но контур Первого Круга — это новое, и он это чувствовал, как чувствуют перемену в человеке все, кто живёт рядом с ним достаточно долго.
— Кое-что изменилось, — сказал я. — Потом объясню. Сейчас — варка.
Три часа. Столько занял процесс, и каждая минута была другой, не похожей на все предыдущие варки, которые я проводил в этой мастерской.
Огонь под горшком. Вода, нагретая до шестидесяти градусов — определял температуру по пузырькам, как научился ещё в первый месяц: мелкие пузыри на стенках, но без кипения. Грибной фильтрат, слитый через угольную колонну — мутноватая жёлтая жидкость с запахом, который в прежней жизни я бы назвал «пенициллиновым», хотя настоящий пенициллин пахнет иначе.
Четыре склянки, одна за другой, по капле, с интервалом в десять минут, чтобы компоненты успевали смешаться без конфликта. Я наблюдал через витальное зрение, и это было как смотреть на реакцию под микроскопом, только микроскопом было моё собственное восприятие: молекулы антикоагулянта входили в контакт с белковыми цепочками бульона, связывались, образуя комплексы, которые были эффективнее каждого компонента по отдельности.
И тогда я добавил серебро.
Одна капля. Я вскрыл смоляную пробку, наклонил костяную трубку над горшком и позволил серебристой жидкости скатиться по стенке. Она упала в настой, и через витальное зрение это выглядело как вспышка — маленькая, контролируемая, совсем не похожая на те белые взрывы, которые я видел в коммутаторе. Серебро разошлось по объёму, растворяясь в грибном бульоне, и каждая молекула сохранила свою частоту.
Разведение один к пятидесяти — слишком мало, чтобы выжечь мицелий напрямую, но достаточно, чтобы маркировать его для иммунной системы, как хирург маркирует опухоль красителем перед операцией, не убивая, а показывая, где резать.
По крайней мере, такова теория. В прежней жизни я бы не рискнул проверять теорию на пяти умирающих пациентах без клинических испытаний, контрольной группы и одобрения этического комитета. Здесь этический комитет состоял из одного человека — меня, и альтернативой был ноль: пятеро мёртвых через двое суток, без вариантов.