И теперь старик мёртв. Серебряный экстракт кончился. Мор уничтожил восемь деревень. Каменный Узел закрылся. Из столицы едет инспектор, который решит, стоит ли зона спасения.
А внизу, под корнями, под породой, под всем, что я знал и понимал, что-то голодало.
Ждать чего?
Я не знал. Но знал, что завтра утром выйду за стену и пойду к Жиле за серебряной травой для девочки, которая умирала на куртке чужого человека. И по дороге спущусь в расщелину, где тёплый воздух поднимался из темноты и пах медью и кровью. Спущусь и посмотрю, что Наро кормил.
Потому что «ждать» — единственное слово из трёх, которое я не мог себе позволить.
Глава 3
Кристаллы ещё не перешли в дневной режим, когда я поднялся на стену.
Утренний воздух был холодный, с привкусом золы от вчерашних костров и чем-то хвойным, что приносил ветер с северо-запада. Кирена стояла на дозорной вышке, привалившись к перилам, и когда я прошёл мимо, молча кивнула. Под глазами у неё залегли тени, глубокие и тёмные, как у человека, который спит по три часа и забыл, что бывает иначе.
Контур работал фоном, и я развернул «Эхо» веером.
Первая проверка: девочка Кейна.
Я нашёл её пульс среди россыпи витальных контуров в ближнем лагере. Девяносто шесть ударов в минуту, ровный, без провалов, без тех тревожных пауз, которые вчера заставляли меня стискивать зубы каждый раз, когда счёт между ударами затягивался на лишнюю долю секунды. Тахикардия компенсаторная, рабочая. Сердце справлялось с нагрузкой, которую накладывал мицелий в перикарде.
Я позволил себе два удара сердца на то, чтобы почувствовать облегчение. Потом переключил «Эхо» на караван Вейлы.
И облегчение исчезло.
Мать с грудным ребёнком лежала у крайнего шатра на расстеленной шкуре. Её пульс я нашёл по его слабости — сорок четыре удара в минуту, неровные, с длинными паузами, которые каждый раз заставляли меня напрягаться в ожидании следующего сокращения. Вчера вечером, когда я передавал лекарства через ворота, у неё было шестьдесят восемь. За ночь частота упала на треть, и это означало одно: сердце сдавалось.
Я стоял на стене и смотрел вниз.
Ребёнок лежал у неё на груди. Через «Эхо» видел его пульс — сто пятьдесят восемь ударов в минуту, частый, сильный, чистый. Ни следа мицелия. Плацентарный барьер отработал при беременности, а после рождения мицелий распространялся через кровь и лимфу, не через кожный контакт. Младенец пока здоров.
Но мать кормила грудью. И вопрос, который я задал себе вчера и на который не нашёл ответа, снова встал передо мной, тяжёлый и неподвижный, как камень в русле ручья. Проходит ли мицелий через молоко?
Я спустился к воротам.
Горт ждал у щели между створками, и по его лицу понял, что он уже знает. Он проверял лагеря на рассвете, как я велел, и видел достаточно, чтобы не задавать вопросов.
— Кипячёная вода, — сказал я. — Литр, тёплая, для младенца. Если есть тряпка, которую можно свернуть в соску и обмакнуть, бери. Ивовый отвар для матери, двойная доза. Не для лечения, а для того, чтобы не было больно.
Парень кивнул. Забрал склянку и бурдюк. Вышел через калитку, которую Бран оставлял незапертой для передачи лекарств, и пошёл к лагерю Вейлы.
Я поднялся обратно на стену.
Следующие два часа стоял там и смотрел вниз через «Эхо», потому что отвернуться означало бы предать ту часть себя, которая когда-то давала клятву.
Горт вернулся через двадцать минут. Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо — серое, как пепел, с глазами, которые смотрели сквозь меня и видели что-то, от чего хотелось отвернуться.
— Она попросила подержать ребёнка, — сказал он. Голос был ровный, и именно эта ровность выдавала, чего ему стоило держать его таким. — Руки не слушаются. Пальцы не сгибаются. Стражница Вейлы, которая хромает, сидит рядом и держит малого. Мать просто смотрит.
Я не ответил. Повернулся к стене и снова развернул «Эхо».
Стражница сидела на корточках у шкуры, прижимая свёрток к груди.
Вокруг шевелился лагерь. Кто-то подкладывал хворост в костёр. Один из стражников Вейлы грел воду. Старуха с хрипящими лёгкими сидела под шатром, закрыв глаза. Мужчина с мицелием в лёгочных артериях лежал неподвижно, и его пульс был лучше, чем вчера — бульон делал свою работу. Жизнь продолжалась вокруг умирающей женщины, и в этом не было ни жестокости, ни равнодушия, только та безжалостная практичность, которую навязывает выживание.