— Тогда она умрёт.
Слова повисли в воздухе между нами.
— Семьдесят пять человек, — продолжил он, загибая пальцы. — Из них больше тридцати зависят от твоих настоев. Вейла, её люди, желтые, Варган, мать с младенцем у Кейна. Ты — единственный алхимик в радиусе шести дней пути. Если ты погибнешь в лесу, ребёнок всё равно умрёт. Но вместе с ней умрут и остальные. Не сегодня. Через неделю, через две, когда закончатся лекарства и некому будет варить новые.
Он прав. Арифметика была безупречной. Одна жизнь против тридцати — уравнение, ответ в котором очевиден любому, кто умеет считать.
Проблема в том, что я не умел выбирать, кому жить.
— Вернусь к закату, — сказал я. — Тарек идёт со мной. Маршрут знакомый, мицелиальная сеть разрушена, обращённых больше нет. Самое опасное — это газовые карманы, и мы знаем, как их обходить.
— А если не вернёшься?
— Тогда Горт знает протоколы. На десять дней хватит.
Аскер смотрел на меня, и в его взгляде медленно менялось выражение.
— Если к рассвету тебя не будет, — сказал он тихо, — я пошлю Тарека обратно один раз. Один. Если и он не вернётся, мы закроем ворота и будем жить с тем, что есть.
— Справедливо.
Он отступил от ворот.
…
Тарек ждал за частоколом, прислонившись к стене спиной. Копьё в правой руке, сумка через плечо, на поясе нож, огниво, бурдюк. Он не спрашивал, куда мы идём. Когда я появился, он оттолкнулся от стены, перехватил копьё поудобнее и пошёл вперёд, чуть левее от меня, инстинктивно занимая позицию между мной и лесом.
Первые два часа прошли в молчании, которое было не тяжёлым. Я сканировал местность через «Эхо», разворачивая контур веером на двести метров вперёд, отмечая изменения. Тарек читал лес глазами, ушами и ноздрями, и несколько раз менял направление на полшага раньше, чем я успевал заметить причину. Мы работали в паре, и это работало.
Лес менялся.
Экосистема восстанавливалась медленно, неуверенно, как пациент после тяжёлой операции, который делает первые шаги по палате.
Но были и сюрпризы.
— Стой, — сказал Тарек, подняв кулак.
Я замер. Впереди, метрах в сорока, тропу пересекала борозда шириной в ладонь, свежая, с рыхлой землёй по краям. Что-то крупное проползло здесь ночью или ранним утром.
— Корнегрыз? — спросил я тихо.
Тарек присел, провёл пальцами по борозде. Понюхал землю.
— Нет. У корнегрыза след глубже и с запахом гнили. Это… — Он помолчал. — Не знаю. Похоже на змею, но шире. И земля не примята, а вспахана, будто оно двигалось рывками.
Через «Эхо» я прощупал грунт под бороздой — обычная почва, никаких следов субстанции, никаких остаточных вибраций. Что бы здесь ни проползло, оно было просто животным, а не порождением Мора.
— Обходим, — решил Тарек. — Вправо, через камни.
Мы обошли. Каменная гряда тянулась параллельно нашему маршруту, приподнимая нас на три-четыре метра над уровнем почвы, и отсюда я увидел то, что не заметил бы с тропы — южная низина, лежавшая слева от нас, окутана дымкой — тяжёлым, желтоватым газом, стелющимся над землёй, как вода в ванне.
— Газовые карманы, — сказал я. — Хуже, чем в прошлый раз.
Тарек кивнул. Он тоже видел дымку и инстинктивно сместился правее, ближе к скальному выступу, где восходящий поток воздуха оттягивал газ вниз.
Я запустил «Эхо» вглубь и понял причину — мицелий, разлагавшийся в почве, выделял газы. Месяц назад, когда мицелий был живым, он удерживал эти газы внутри сети, используя их как энергетический субстрат. Теперь сеть мертва, и газы выходили наружу, скапливаясь в низинах.
Следующий час мы шли по гряде, и дважды я останавливался, чтобы проверить направление ветра.
Буковая роща встретила тишиной.
«Эхо» здесь работало хуже, радиус сужался до шестидесяти метров, и я чувствовал себя как водолаз, у которого отобрали половину кислорода: дышать можно, но комфорта нет.
— Тарек.
Охотник обернулся.
— Наро, — начал я, и сам не знал, зачем спрашиваю именно сейчас. Может, потому что буковая роща навязывала тишину, а тишина натолкнула на размышления. — Ты помнишь, каким он был? Не как лекарь, а как человек.
Тарек шёл молча шагов десять, прежде чем ответить.
— Тихий, — сказал он. — Говорил мало. Руки всегда в земле или в склянках. Дети его боялись, ведь он не улыбался. — Пауза. — Но когда Миква, дочка Кирены, заболела лихорадкой, он не спал три ночи. Сидел рядом. Варил, вливал, варил снова. Кирена говорила потом, что он за эти три ночи состарился на год.