Внизу, за стеной, костёр Кейна догорал. Девочка на его куртке не шевелилась. Ей оставалось меньше двух суток, и у меня не было ни серебра, ни гирудина, ни чуда, только руки, контур и что-то, что стучало из-под земли на частоте моего сердца.
Этого должно хватить. Должно. Потому что если не хватит, тогда я не знаю, зачем всё это перерождение, Система, Рубцовый Узел, три месяца борьбы за каждый вздох в теле, которое не хотело жить. Не для того, чтобы сидеть на крыше и считать, как умирает чужой ребёнок по ту сторону стены.
Ребята, прошу вас о помощи, поставьте пожалуйста лайк и подарите награду(10 ₽) этой книге. Это очень важно и поможет книгу продвинуть чуть выше! Заранее спасибо вам и до встречи на страницах истории!
P. s
С моей же стороны точно такая же выкладка по 2–3 главы в день(минимум 20к знаков глава). Поддерживать такой темп очень сложно и если честно не знаю, как долго продержусь. Спина уже начинает ныть и требовать отдыха))
Ребят, также вопрос к вам. Не слишком сильно гнетущая арка получилась с мором? Вроде старался без перегибов… Дальше будет чуть лучше всё, с упором на развитие культивации и раскрытия мира. Конечно же про алхимию никто не забудет.
Вообще, Знахарь, это мой шанс исправить всё то, что натворил в алхимике. Прошлый цикл дописать невозможно, как и переписать. Поэтому решил сделать работу над ошибками в виде нового цикла. Надеюсь получается))
Глава 2
Мы вышли через северные ворота, когда кристаллы только начинали тускнеть. Тарек первый — копьё наизготовку, голова чуть повёрнута влево. За ним я. И замыкающим был Горт с четырьмя пустыми бурдюками на спине, сумкой через плечо и сосредоточенным выражением лица человека, который мысленно перечисляет содержимое сумки, проверяя, не забыл ли чего.
Он не забыл. Горт никогда ничего не забывал с тех пор, как я объяснил ему, что забытая склянка — это чья-то смерть. Он воспринял это буквально и теперь проверял сумку трижды перед каждым выходом.
Маршрут знакомый: русло ручья на северо-запад, мимо буковой рощи, через каменистый подъём к расщелине. Четыре часа в одну сторону, четыре обратно. Я проходил этот путь дважды и знал каждый поворот, каждый перепад высоты, каждый участок, где нужно пригнуться под нависающими корнями.
Лес был другим.
Контур работал фоном, и «Эхо структуры» расстилалось передо мной невидимым ковром, считывая вибрации почвы, корней и воздуха в радиусе двухсот метров. И то, что оно считывало, было непривычно живым. Не той больной, извращённой жизнью мицелиальной сети, которая гудела под ногами последние недели, а настоящей: мелкие грызуны в норах под корнями, насекомые в подстилке, птица где-то высоко в ветвях — первая, которую я слышал за месяц. Тонкий свист, короткий и осторожный, словно она тоже не верила, что лес снова безопасен.
— Слышал? — Тарек остановился, не оборачиваясь. Копьё чуть опустилось — он тоже услышал.
— Древесная пищуха, — сказал я. — Или что-то похожее. Мелкая, не хищник.
Тарек повернул голову и посмотрел на меня тем взглядом, который появился у него после ночи у коммутатора — не удивление, не недоверие, а спокойное принятие того факта, что алхимик знает вещи, которых знать не должен.
— По звуку определил?
— По вибрации, — ответил я честно. — Сердцебиение слишком частое для хищника — двести ударов в минуту, может, больше. Грамм пятьдесят живого веса.
Горт за моей спиной достал палочку для записей и черепок. Я не стал его останавливать. Привычка фиксировать всё подряд была одной из лучших вещей, которым я его научил. Рано или поздно каждая запись пригождалась.
Мы шли молча ещё час. Русло ручья было сухим, как и ожидалось, но «Эхо» показывало: подземный горизонт жив. Вода никуда не делась, она просто ушла глубже, когда поверхностные слои почвы пропитались продуктами распада мицелия. Через два-три месяца, когда дожди промоют грунт, ручей вернётся, если дожди придут вовремя.
Буковая роща встретила нас тишиной. Та самая «акустическая тень», которую я заметил ещё в первую экспедицию: корни этих деревьев не входили в общую сеть, а стояли особняком. Раньше это настораживало. Теперь буковая роща оказалась единственным местом, где лес сохранился в первозданном виде, нетронутый ни Мором, ни его последствиями. Стволы гладкие, серые, с серебристым отливом коры, и между ними лежал толстый слой палой листвы, сухой и хрустящей, пахнущей танинами и поздней осенью, хотя в Подлеске не бывает осени в привычном смысле.