Хуже, чем Мор. Потому что от Мора есть лечение, а от прямого контакта с линзой нет.
— Одно слово в неделю, — сказала Рина. — «Я здесь» за первую. «Я слышу» за вторую. «Я останусь» за третью. Если через три недели камень не поверит, я спущусь сама и попробую через своего. Но мне семьдесят шесть лет, и мои колени не для вертикальных спусков.
Я кивнул. Повернулся и пошёл к туннелю.
На полпути к верёвке земля дрогнула.
Один короткий импульс, прошедший снизу вверх через пятки и отозвавшийся в Рубцовом Узле тупым ударом. Стены туннеля не осыпались, грибы на стенах не погасли, но крошечный камешек, лежавший на краю выступа, сорвался и упал мне под ноги.
Предупредительный выстрел. Реликт под Пепельным Корнем чувствовал, что я ушёл к другому, и реагировал так, как реагирует раненый зверь, когда тот, кто его кормит, уходит слишком далеко.
Я схватился за верёвку и полез вверх.
Тарек ждал наверху. Его лицо было бледным, и копьё он держал наперевес, острием вниз, в расщелину.
— Земля тряслась, — сказал он.
— Знаю. Идём. Быстро.
Мы шли обратно вдвое быстрее, чем сюда. Я не останавливался для тактильной навигации, ведь капилляр я помнил наизусть.
Семь дней. Три слова. Десять стеблей серебряной травы и камень под ногами, который больше не верил людям.
Этот мир удивляет меня всё больше и больше…
Глава 12
Три черепка лежали передо мной на столе, и я разглядывал их так, как когда-то разглядывал снимки КТ перед сложной операцией. Почерк Рины был мелким, угловатым, с наклоном влево, словно она всю жизнь писала в тесноте, экономя каждый квадратный миллиметр поверхности.
Первый черепок: схема. Стилизованная капля, три вертикальные линии под ней, между линиями дуги, обозначающие паузы. Внизу приписка: «ритм дыхания, не счёт».
Второй: дозировка. Три капли стандартной концентрации (12 % витальности). Температура — «тело». Потому что для Рины единственным термометром были собственные руки.
Третий: предостережение. Одна строка: «Если торопишься, то не начинай».
Я перечитал эту строку трижды и каждый раз находил в ней что-то новое. Рина не давала инструкцию — она давала мне зеркало.
Жировая лампа догорала. Я подвинул её ближе и начал переносить протокол на собственный черепок, переводя ощущения в цифры. Три капли. Температура тридцать шесть и шесть, плюс-минус полградуса. Пауза между каплями составляет один полный выдох, приблизительно четыре секунды. Время проведения — где-то на закате. Ежедневно, без единого пропуска.
Рина говорила о ритме, а не о рецепте. Я понимал разницу. В хирургии тоже есть вещи, которые нельзя записать: натяжение шва определяется пальцами, а не линейкой, и никакой учебник не объяснит тебе, когда достаточно, потому что «достаточно» — это ощущение в подушечке большого пальца, которое приходит после десяти тысяч повторений.
Мне предстояло выучить первое слово на языке, которому Наро учился пять лет.
За неделю.
Я отложил черепок и потёр глаза. За стеной мастерской начинался рассвет. Серый свет просачивался сквозь промасленную ткань окна, и с ним пришли запахи: дым от утренних очагов, сырая земля, терпкая горечь варочного котла, который Горт не убирал с вечера.
Дверь скрипнула. Я узнал шаги раньше, чем увидел лицо.
Горт вошёл, держа в руках деревянный поднос. На подносе восемь склянок тёмного стекла, выстроенных в ряд, и одна, девятая, стоявшая отдельно. Рядом с ней черепок с записями.
Он поставил поднос на край стола и встал, сложив руки за спиной. Молчал. Ждал.
Я посмотрел на склянки. Потом на него.
— Докладывай.
— Восемь штук, — сказал Горт. — Стандартный протокол. Цвет — тёмный янтарь, без мути. Осадок — нет. Плотность проверил по капле на ноготь — растекается ровно, не вязнет. Запах горький с медовым послевкусием, как у вчерашней партии.
Голос ровный. Никакого напряжения, никакого заискивания. Факты, поданные в том порядке, в каком я их ожидал.
— Девятая? — кивнул я на отдельную склянку.
Горт не отвёл глаза.
— Брак. На третьем этапе огонь прыгнул, головня в очаге треснула и провалилась. Температура ушла выше шестидесяти пяти до того, как я среагировал. Стабилизатор свернулся. Настой побелел.
Он протянул мне черепок. Я взял его и пробежал глазами.
Положил черепок на стол.
— Что ты сделал с бракованной?