— Здесь красиво, — сказал Горт. Первые слова за два часа ходьбы, и они прозвучали так неожиданно, что Тарек обернулся.
— Красиво? — переспросил он с интонацией человека, для которого лес — рабочее место, а не пейзаж.
— Чисто, спокойно. — Горт поправил лямку бурдюка на плече. — Как дома у мастера, когда всё разложено по местам и ничего не воняет горелым жиром.
Тарек фыркнул, но я заметил, что уголок его рта дёрнулся. Для Тарека это было практически хохотом.
Каменистый подъём начался через полчаса после рощи. Здесь почувствовал первую перемену в своём теле — ту, которая была следствием Первого Круга и к которой я всё ещё привыкал. Ноги не уставали — не в том смысле, что я не чувствовал усталости — чувствовал, но мышцы восстанавливались быстрее, чем расходовали ресурс. Молочная кислота рассасывалась, не успевая накопиться. Пульс держался на шестидесяти двух — ровный, как метроном. Месяц назад этот подъём уложил бы меня на камни с аритмией и серой пеленой перед глазами, а сегодня я поднимался, дыша через нос, и единственное, что напоминало о прежнем теле, так это лёгкий холодок в кончиках пальцев — рудимент периферического вазоспазма, который больное сердце вдолбило в сосуды за годы. Рубцовый Узел давно заменил рубец, но тело помнило по привычке.
Расщелина открылась между двумя каменными плитами, наклонёнными друг к другу. Вход был тесный, в половину моего роста, и внутри пахло мокрым камнем, минералами и чем-то свежим, родниковым, что я научился распознавать как запах чистой воды в мире, где чистая вода стала валютой.
Тарек остался снаружи. Привычная расстановка: он прикрывал вход, пока я и Горт работали внутри. Видел, как он сел на камень, положил копьё на колени и начал осматривать периметр.
Внутри расщелины свет кристаллов не доставал, и Горт зажёг факел из промасленной бересты. Оранжевое пламя запрыгало по мокрым стенам, выхватывая из темноты знакомые контуры: узкий проход, наклонный пол, и в конце скальная трещина, из которой сочилась вода — тонкая струйка, не толще мизинца, стекала по каменному жёлобу в естественную чашу — выемку в полу, отполированную столетиями. Чаша полна, и вода в ней стояла прозрачная.
Я присел рядом, положил ладонь на мокрый камень и закрыл глаза. «Эхо» прошло через породу, через водоносный слой, через глину и песчаник ниже. Никаких следов мицелия. Подземный горизонт был на глубине двенадцати метров, надёжно изолированный от поверхностных слоёв тремя метрами монолитной скальной породы. Мор сюда не добрался, и я понимал почему: Наро выбрал это место не случайно. Скала была щитом, а источник артезианским, питающимся из горизонта, который лежал ниже Кровяных Жил, в слоях, где не было ни корней, ни мицелия, ни вообще ничего живого.
— Чистая, — сказал я, открывая глаза. — Наполняй.
Горт опустился на колени рядом с чашей и начал работать — подставил горлышко первого бурдюка аккуратно, чтобы не взболтать осадок на дне, и ждал, пока вода заполнит ёмкость. Медленная работа — десять минут на бурдюк. Я мог позволить себе это время.
Тайник Наро был дальше, в боковом ответвлении, за выступом, который скрывал его от случайного взгляда. Я прошёл туда с факелом. Ниша в стене, прикрытая плоским камнем. В прошлый раз забрал отсюда смолу, серебристую траву, костяную трубку-дозатор и глиняную табличку. Сейчас ниша была пуста, я сам её опустошил. Но я пришёл не за тайником.
За нишей проход сужался до ширины плеч. Стены были влажные, с известковым налётом, и факел шипел, когда капли падали на пламя. Я протиснулся боком, чувствуя, как камень давит на грудь и спину, и через три метра проход расширился.
И увидел его.
Каменный Корень рос на скальном уступе, в полуметре над полом, прямо из вертикальной стенки. Бледно-серый стебель жёсткий, как проволока, поднимался на двадцать сантиметров вверх и раскрывался тремя листьями — плотными, с восковой поверхностью и красными прожилками, которые при свете факела казались налитыми кровью. Прожилки были толще, чем у красножильника, и не красные, а тёмно-бордовые, почти чёрные, как старое вино.
Но листья не главное. Главное — корни.
Они росли вверх, расходясь веером, впиваясь в трещины камня тонкими серыми нитями. И через витальное зрение я увидел то, чего не мог увидеть глазами — нити были не живыми. Это окаменевшие капилляры, как некая сеть мёртвых сосудов, пропитанных минералами, кальцитом и ещё чем-то, что «Эхо» идентифицировало как микродозы субстанции Кровяной Жилы. Капилляры были древними, старше любого дерева, которое я видел в Подлеске. Они когда-то были частью живой системы, сосудистой сетью Жилы, которая подходила близко к поверхности и отмерла, оставив свой скелет в камне.