Закрыл глаза. Сон не шёл.
Сдвинутый камень.
Я перебирал варианты. Далин — вполне логичный подозреваемый, но Аскер за ним следил, и, кроме того, гонец не знал о расщелине. Он знал об аномальной активности, знал о субстанции, но конкретного расположения входа не знал. Кто-то из деревенских? Беженцы, которые ходили собирать хворост? Возможно, но зачем трогать камни у расщелины, если ты ищешь дрова?
Зверь из Подлеска. Детёныш Трёхпалой, который ушёл на восток, но мог вернуться. Он мог подойти к камням, обнюхать, задеть лапой. Но отсутствие следов на мокрой земле исключало крупного зверя, а мелкий не сдвинул бы пятнадцатикилограммовый валун.
Что-то из-под земли. Корни? Субстанция? Какое-нибудь мелкое существо, обитающее в капиллярах Жилы, вылезшее на поверхность?
Ни один вариант не складывался в полную картину, и это тревожило меня больше, чем конкретная угроза. Конкретную угрозу можно оценить, классифицировать, разработать протокол реагирования. Неизвестное не поддаётся протоколам.
Я повернулся на другой бок. Лежанка скрипнула. За стеной тихо шуршал мох, и где-то далеко, на периферии слуха, стучал дятел или что-то, что здесь заменяло дятлов.
Сон пришёл не сразу, а медленно, слоями, как засыпаешь после тяжёлой смены, когда тело устало до дрожи, а голова всё ещё перебирает случаи, снимки, результаты анализов. Сначала звуки отступили. Потом свет за веками стал ровнее, глубже. Потом пространство вокруг меня изменилось.
Тёмный туннель. Стены гладкие, влажные, покрытые чем-то, что блестело при свете, которого не было. Я шёл, хотя не чувствовал ног. Запах — мёд и жжёный камень, и под ними что-то ещё — серебристое, чистое, как запах первого снега, если бы в Виридиане существовал снег.
Впереди светилось мягкое, ровное свечение, похожее на свет операционных ламп, только теплее и живее. Я шёл к нему, и с каждым шагом запах усиливался, и стены туннеля начинали пульсировать, как стенки живого сосуда.
Я вышел в другую камеру — больше, шире, с потолком, который терялся в темноте. В центре на каменном постаменте лежал камень, похожий на мой — бордовый, пульсирующий, но крупнее и ярче, с золотистыми прожилками, которые ветвились по его поверхности, как капилляры в тканях.
Перед камнем стояла женщина.
Я видел только её руки — серебристые, тонкие, с длинными пальцами, покрытыми вязью мелких шрамов, похожих на корневую сеть. Руки двигались над камнем, не касаясь его, и в промежутке между ладонями и поверхностью что-то мерцало, как разряд статического электричества в замедленной съёмке.
Рина.
Я не видел её лица, не слышал голоса, но знал, что это она. Рубцовый Узел вибрировал с такой интенсивностью, что я чувствовал его даже во сне, даже в этом пространстве, которое было не совсем сном и не совсем реальностью.
Её Реликт был связан с моим через подземную сеть капилляров, через ту самую карту, которую я получил от камня — два Реликта общались, обменивались данными, и Рина, стоявшая перед своим камнем, видела всё, что мой камень фиксировал: мои ритуалы, мои капли серебра, мой вопрос, на который камень ответил вопросом.
Руки остановились. Серебристые пальцы замерли над камнем, и я почувствовал, как что-то щёлкнуло, как будто на другом конце линии повесили трубку.
Проснулся я от рывка, как будто меня за плечо дёрнули. Сел, тяжело дыша.
За окном мастерской стояла ночь. Светляк-Грибы на карнизе давали ровное зелёное свечение, и в этом свете я видел полки, склянки, очаг с остывшими углями.
Рина наблюдала с профессиональным интересом через инструмент, который был частью её повседневной работы. Она видела мои ритуалы так же отчётливо, как я видел пульс пациента на мониторе. И она решила вмешаться, потому что что-то в моих действиях заставило её это сделать.
Сдвинутый камень.
Рина поднималась к расщелине. Стояла рядом, пока я был внизу. Проверяла маскировку. И ушла, не оставив следов, потому что двадцать три года жизни в подземелье научили её двигаться так, как корни двигаются сквозь породу, не ломая, а обтекая.
Я откинулся на лежанку и уставился в потолок. Рубцовый Узел всё ещё гудел, но тише, и в этом затихающем гуле различил нечто новое — слабый отголосок чужого ритма, более частый, чем пульс моего Реликта, но созвучный ему. Два камня, два камертона, и между ними струна подземного канала, по которой шёл сигнал.
Она знала обо мне всё. А я о ней знал только имя и руки.
Заснул снова только через час, и на этот раз сон был пустым, чёрным, без туннелей и серебристых пальцев.
…
Утро пришло с коротким, деловитым стуком в дверь мастерской, после которого дверь приоткрылась и в щель просунулось лицо Горта.