Я видел его раньше мельком, на рыночной площадке, в первый день. Юркая тень между лотками, которая появлялась и исчезала быстрее, чем глаз успевал сфокусироваться. Вор. Мелкий, городской, из тех, кого торговцы гоняют палками, а Стражи не замечают, потому что ловить его — больше хлопот, чем он стоит.
Мальчишка сидел на корточках и не двигался. Ждал. Когда наша группа подошла к мосту, он поднялся и шагнул наперерез.
— Стой, — сказал Далан, положив руку на оружие.
Мальчишка не отступил. Он смотрел не на Далана, а на меня. И в его руке, вытянутой вперёд, была склянка.
Маленькая, мутная, без печати и без этикетки. Жидкость внутри блёклая, с осадком на дне, как вода, в которой размешали глину.
— Она не помогла, — сказал мальчишка. Голос тонкий, хриплый, с той ровной интонацией, которая бывает у людей, переживших главное горе и ещё не научившихся плакать по нему. — Мама выпила всю. Не помогло — умерла вчера ночью.
Я протянул руку и забрал склянку. Открыл пробку, поднёс к носу.
Вода с красителем. Обыкновенная пустышка. Тот, кто это сделал, даже не удосужился подделать лекарство…
Мать этого мальчишки купила воду и выпила её, надеясь на чудо. Чуда не произошло.
Я закрыл склянку и убрал в сумку.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Лис.
— Сколько тебе лет, Лис?
— Одиннадцать — двенадцать. Мама не помнила точно.
— Кто-нибудь ещё есть? Отец? Братья? Сёстры?
— Нет.
Вейла подошла ближе. Я видел боковым зрением, как она оценивает мальчишку.
— Нет, — сказала она. — У нас нет места для бродяг. Восемь дней пути через лес, ночёвки на открытых стоянках, рацион рассчитан на четверых. Пятый рот — это минус один день запасов.
— Он ребёнок, — сказал я.
— Он городской ребёнок, который не знает леса, не умеет нести мешок и будет тормозить группу. В подлеске это означает смерть — его и, возможно, нашу. Я несу ответственность за товар и за людей, которые его доставят. Мальчишка в эту ответственность не входит.
Она говорила спокойно, без жестокости.
Далан стоял у перил моста, проверяя верёвочный узел на одном из мешков
— Горту нужен второй, — сказал Далан.
Вейла повернулась к нему так резко, как будто он выстрелил.
— Что?
— Горту нужен второй, — повторил Далан тем же ровным тоном. — Мальчишка считает в голове. Я видел, как он на рынке прикидывал сдачу быстрее торговца. Горт один не справляется с мастерской, архивом и мониторингом. Нужен кто-то для мелкой работы. Ноги, руки, глаза. Одиннадцать лет — самый возраст, чтобы учиться.
Вейла смотрела на Далана с удивлением в глазах.
Она перевела взгляд на меня, потом на Лиса, потом снова на меня.
— Ты уже решил, — сказала она.
— Да.
— Мешок он несёт свой. Еды получает половинную порцию, пока не начнёт отрабатывать. Если отстанет на маршруте, ждём пять минут, не больше.
— Согласен.
Вейла свернула карту и убрала в тубус.
Я повернулся к Лису. Мальчишка по-прежнему стоял на том же месте. Лицо без выражения. Глаза смотрели на меня без надежды. Надежда подразумевает ожидание отказа, а он не ожидал ничего — просто стоял и ждал, что произойдёт, как ждёт камень на дороге.
— Идём, — сказал я.
Он кивнул один раз, коротко. Подхватил с земли тряпичный узелок, в котором, судя по объёму, помещалась смена одежды и больше ничего, и встал за спиной Далана, между ним и Нуром. Далан не обернулся, но чуть сдвинулся влево, освобождая место в строю.
Мы пошли.
…
Ветвяной Путь за городом выглядел иначе. Внутри Каменного Узла мосты были широкими, ухоженными, освещёнными кристаллами каждые десять метров. Здесь, за последней смотровой башней, всё менялось: настил сужался до трёх метров, перила кое-где провисали, а расстояние между кристаллами увеличивалось до тридцати, потом до пятидесяти метров. Свет становился пятнистым, сквозь ветви пробивались блики от кристаллов верхних ярусов, и эти блики смешивались с естественным рассеянным светом, который просачивался сквозь кроны. Запах тоже изменился — городская смесь копоти, жареного жира и человеческих тел сменилась влажной хвоей, мхом и тем неуловимым ароматом живой древесины, который я научился ассоциировать с витальным фоном.
Я запустил «Внутреннюю Петлю» в фоновом режиме. Привычный ритм: синхронизация с шагом, дыхание на четыре счёта, циркуляция энергии по контуру.
Город оставался за спиной. С каждым километром его витальный шум затихал. Фильтрация, к которой я привык за три дня, стала избыточной — шума меньше, каналы чище, и «Настройка» работала с запасом, как сердце спортсмена в состоянии покоя.