Если я сварю экран и спасу деревню от каскадного резонанса, я, вероятно, перешагну порог. А если перешагну, то обратного пути не будет. Что именно произойдёт по ту сторону шестидесяти процентов, не знал никто — ни Рина, ни Наро, ни Кайрен, которого я ещё не видел.
Мне нужен ученик. Не через год, не через месяц — сейчас. Тот, чьи каналы резонируют с лесом, как камертон с оркестром. Тот, кому можно будет передать рецепты, если мои руки перестанут быть человеческими.
Лис открыл глаза, посмотрел на меня и снова закрыл. Через минуту дыхание выровнялось, и он заснул по-настоящему, провалившись в ту мгновенную детскую дрёму, которая доступна только тем, кто устал до последнего предела, но не привык жаловаться.
Далан вернулся из обхода.
— Чисто, — сказал он. — Следы Бродяг трёхдневные, больше никого.
— Двигаемся через десять минут, — ответил я.
Он кивнул и сел, привалившись к стволу напротив. Его глаза на секунду задержались на Лисе, потом на мне. Далан ничего не сказал, но уголок его рта дрогнул. Он видел то же, что и я. Может, не в цифрах, не в процентах совместимости, но на языке, который понимает любой человек, проведший жизнь в лесу: этот мальчишка был своим. Лес принял его, как принимает корень, прижившийся в новой почве.
…
Последние три километра до деревни корневая тропа петляла между гигантскими корнями, выступающими из земли, как рёбра утонувшего корабля. Свет кристаллов здесь слабее — на одних стволах они горели ровно, на других мерцали, и я отмечал каждый мерцающий, как кардиолог отмечает экстрасистолы на ленте ЭКГ. Три из семи. Сорок три процента нестабильности — на десять процентов больше, чем в Каменном Узле.
Далан поднял кулак.
Все замерли. Лис, который только что шагал в двух метрах впереди меня, застыл мгновенно — нога на весу, корпус чуть наклонён вперёд, как будто поставили на паузу. Я видел, как мальчишка медленно опустил ступню на листву и повернул голову влево, туда, куда смотрел Далан.
Впереди, на поваленном стволе у развилки, сидел человек.
Расстояние до него метров двадцать. Полумрак скрадывал детали, но «Витальное Зрение» включилось раньше, чем я успел об этом подумать.
Один. Без оружия. Сидит, опершись спиной о сук, ноги вытянуты. Поза человека, который ждёт давно и привык ждать. Одежда на нём дорожная, когда-то добротная, теперь истрёпанная до прозрачности. Босые ноги, покрытые мозолями и ссадинами.
На коже рук, от запястий до локтей, серебристые прожилки — тонкие, как нити паутины, вросшие в дерму, повторяющие рисунок вен, но не совпадающие с ними. Они не светились, но под косым лучом ближайшего кристалла отражали свет с тем специфическим холодным блеском, который я видел только у одной субстанции — серебряной травы, пропитанной Реликтовым конденсатом.
Далан выхватил нож. Движение было привычным, мгновенным, ладонь легла на рукоять, клинок вышел из ножен, корпус сместился вправо, закрывая линию между мной и незнакомцем. Вейла отступила за его спину, рука нырнула в поясную сумку, где лежала горсть Капель и свиток с Серебряной Печатью. Нур развернулся, оттесняя Лиса за себя. Мальчишка не сопротивлялся, прижался к стволу и замер, глядя на незнакомца поверх плеча Нура.
Человек на поваленном стволе медленно поднялся.
Теперь я видел его целиком. Худой. Лет тридцати пяти, если судить по костяку, или пятьдесят, если по лицу. Кожа на скулах обтянула кость, как пергамент на барабане. Глаза запавшие, тёмные, с красными прожилками белков. Движения осторожные, замедленные, словно каждый шаг требовал расчёта.
Каналы мужчины когда-то были мощными. Третий Круг, уверенный, стабильный — я видел следы: расширенные русла в предплечьях, утолщённые стенки капилляров вокруг сердца, характерную плотность ткани в области солнечного сплетения. Всё это осталось, как высохшее русло реки остаётся в каньоне после того, как вода ушла. Каналы обуглены, выжжены. Стенки спеклись, как глина в печи, и витальность, которая когда-то текла по ним потоком, теперь еле сочилась, цепляясь за обугленные края. Функциональный первый Круг — максимум, на что способно это тело.
Человек, который отдал всё, что имел в служении чему-то, что брало больше, чем организм мог позволить.