Был он грустным, молчаливым и всегда смотрел на Марысю добрыми, ласковыми глазами. И держался он иначе, чем другие простые люди: не плевал на пол, не ругался, не перебирал товар. Он, как правило, приходил, снимал шапку, говорил, что ему нужно, платил и уходил, поблагодарив.
Так повторялось до одного из мартовских дней. когда внезапно полил дождь. Как раз в это время знахарь был в лавке, а дождь все усиливался.
Взглянув в окно, он спросил:
– Вы не позволите мне переждать здесь дождь?..
– Прошу вас, конечно. Садитесь, пожалуйста.
Она выбежала из-за прилавка и подвинула ему стул.
– Кто же вас на такой дождь отправит, – добавила она. – Вам же далеко. Сухой нитки не останется, пока дойдете до мельницы.
Он улыбнулся.
– Так вы знаете, что я с мельницы?
– Знаю. Вы знахарь. Здесь вас все знают. Но вы, наверное, не из этих мест: у вас другой акцент.
– Я издалека, из Королевства.
– Моя мама тоже из Королевства была.
– Пани Шкопкова?
– Нет, моя мама.
– Так вы не дочь хозяйки магазина?
– Нет. Я работаю здесь.
– А где мама?
– Умерла. Четыре года назад… от туберкулеза.
В глазах ее появились слезы, а потом она добавила:
– Если бы пан был тогда в наших краях, может, вылечил бы ее. Бедная мамочка. Не о такой судьбе для меня она мечтала. Но вы не подумайте, что я жалуюсь. Нет-нет! Пани Шкопкова очень хорошо ко мне относится. Но мне ничего и не нужно. Мне всего хватает… Разве что книг и… пианино.
– А ваш отец?
– Мой отец был лесничим в Одринецкой пуще у княгини Дубанцевой. Как там было красиво! Папа там умер. Я тогда была маленькой девочкой… Мы остались с мамой вдвоем. Бедная мама должна была тяжело работать. Зарабатывала на жизнь шитьем, давала уроки музыки. Вначале мы жили в Браславе, потом в Свентинах и наконец здесь, в Радолишках. Здесь мама умерла, и я осталась одна на всем белом свете. Меня взял к себе ксендз, а когда уезжал в другую парафию, заботиться обо мне попросил пани Шкопкову. Свет не без добрых людей. Но как все-таки тяжело, когда нет никого близкого.
Знахарь покачал головой.
– И я это знаю.
– У вас тоже нет никого из близких родственников?
– Да.
– Никого?
– Никого.
– Но вас, по крайней мере, любят люди, которых вы спасаете. Помогать близким и облегчать их страдания – какое это, должно быть, счастье. Тогда человек чувствует себя нужным, полезным. Вы только не смейтесь надо мной, но я с детства мечтала стать врачом. Если бы мама была жива… Меня уже подготовили к экзамену в шестой класс, и я должна была ехать в Виленскую гимназию.
Она грустно улыбнулась, махнув рукой:
– А, что там говорить!
– Так вы образованны?..
– Хотелось бы, но сейчас уже поздно. Спасибо и за то, что Господь дал мне хотя бы хлеб.
На прилавке была разложена какая-то работа – салфетка с яркими цветами. Девушка взяла ее и начала вышивать.
– На платья и на разные безделушки я могу заработать вышиванием. Это для пани Германович из Пяскув.
– Вы красиво вышиваете.
– Это мама меня научила.
Они разговаривали еще около часа. Когда дождь прекратился, знахарь попрощался и ушел. Однако с того дня он все чаще стал заходить в лавочку пани Шкопковой и задерживался там, разговаривая с девушкой, все дольше. Он полюбил панну Марысю. Ему доставляло большую радость просто смотреть на нее, на ее живое личико, на маленькие деликатные руки, на светлые, гладко зачесанные волосы. У нее был чистый и звонкий голос. Ее большие голубые глаза искрились добротой и сердечностью. И он чувствовал, что она его тоже любит.
Работы на мельнице, как обычно, весной было мало. Началась весенняя страда. У людей не было времени болеть и лечиться. Наплыв пациентов ослабел. Теперь Антоний каждые два-три дня ходил в местечко. Он уже не просил, чтобы ему кто-нибудь сделал покупки, на что, конечно же, обратила внимание семья Прокопа Мельника.
– Что-то тебя тянет в Радолишки, – едко заметила Зоня.
– Что же еще может притягивать? – пошутил Василь. – Он там бабу нашел.
– Иди ты, умник, – нехотя проворчал Антоний.
Но в деревне скрыть ничего невозможно. И скоро все уже знали, что Антоний постоянно просиживает в лавке пани Шкопковой.
– Ну, так что ж, – пожал плечами Прокоп, когда Зоня рассказала ему об этом, – мужское дело. Шкопкова – баба что надо. Еще не старая и деньги у нее есть, купчиха. А ты чего нос суешь, куда тебя не просят?
Однажды на мельницу заглянул кочующий торговец. Он распаковал свои мешки, и все семейство, как зачарованное, рассматривало их содержимое. Чего там только не было! И тончайшее фабричное полотно, и разноцветные ситцы, и кожаные сумочки на городской манер, и браслеты, и разные бусы – целое богатство.
Женщины, задыхаясь от восторга, рассматривали все, примеряли и щупали, а еще яростно торговались. И торговля была тем труднее, что продавец брал не только деньгами, но и льном, шерстью, сушеными грибами или медом.
Антоний посматривал издалека. Однако, когда бабы успокоились, заглянул и он в узлы. Немного покопался в них и выбрал купон шелка на платье и серебряный широкий браслет, инкрустированный зелеными стеклышками. За это он должен был отдать много мотков льна и туго набитый мешок шерсти.