Может быть, он и привирал, однако о его приключениях говорили во всей округе, и все знали, сколько хлопот доставлял пану Чинскому его сын. Однажды в Радолишках во время ярмарки он въехал на лошади в трактир, поругался с молодым Жарновским из Велишкова, а потом подрался с ним. В следующий раз он остановил поезд в поле, разложив большой костер на путях. Много разных анекдотов ходило о нем в округе. Однако не было среди них таких, которые бы заставляли думать о нем плохо.
Разве что сплетни о его любовных похождениях. Говорили, что он ни одной юбки не пропустит, с каждой флиртует и что уже не одна девушка из-за него глаза выплакала.
Марыся, однако, не верила этим сплетням по двум причинам: во-первых, не хотела верить, а во-вторых, ее наблюдения говорили об обратном. Пан Лешек не обращал на женщин внимания, и она сама это заметила. Когда он засиживался в магазине, все местные красавицы туда шли одна за другой. Как только какая-нибудь увидит возле магазина его лошадь или мотоцикл, как шальная бежит домой, наряжается в самое красивое платье, подкручивает волосы, надевает свою лучшую шляпку и приходит в магазин будто за открытками или почтовой бумагой.
А Марыся только смеялась, потому что молодой Чинский даже не смотрел на них.
– Пан Лешек заманивает ко мне покупателей, – говорила ему Марыся, когда они снова оставались одни. – Пани Шкопкова должна быть вам благодарна.
– Если придет еще одна, покажу ей язык, – сердился пан Лешек.
И надо же было в следующую минуту появиться аптекарше! Разодета она была как на бал, а от ее духов в магазинчике стало трудно дышать. Чинский не показал ей язык, но сделал нечто худшее: начал демонстративно чихать. И чихал до тех пор, пока надушенная дама не вылетела из магазина, точно камень из рогатки, вне себя от гнева и возмущения.
С того момента она возненавидела Марысю и, когда бы ни встретила пани Шкопкову, заявляла, что не купит в ее магазине товара даже на ломаный грош, пока там будет эта отвратительная девица.
Пани Шкопкова пожалела о потере клиентки, отчитала Марысю, сама не зная за что – просто так, на всякий случай, – но не уволила ее.
Аптекарша молодостью похвастать не могла, но выглядела прекрасно. Однако пан Лешек и на более молодых не обращал внимания. В то время как с Марысей он был простым и веселым, по отношению к другим людям держался жестко и высокомерно. Как с равными, разговаривал только с состоятельными людьми из округи, на остальных же смотрел свысока. Он часто повторял, что его мать из графской фамилии, а отец из магнатов, сенаторов и что во всем воеводстве, кроме Радзивиллов и Тышкевичей, никто не имеет права задирать нос выше Чинских.
Однажды Марыся не выдержала и с иронией сказала ему:
– Очень забавно, когда такой молодой заносчивый пан интересуется бедной девушкой из лавки.
Он смутился и стал объяснять, что у него не было намерения оскорбить ее.
– Панна Марыся, не думайте, что я такой глупый сноб.
– Я так не думаю, – холодно ответила она. – Однако понимаю, какая разница существует между нами…
– Панна Марыся!
– … И то внимание, какое вы проявляете ко мне, затрачивая свое драгоценное время на разговоры с глупенькой и бедной продавщицей из захолустья…
– Панна Марыся! Вы доведете меня до сумасшествия!
– У меня нет таких намерений. В мои обязанности входит быть вежливой с клиентами, поэтому прошу меня извинить, я должна подмести в магазине, а пыль может повредить вашему драгоценному здоровью, не говоря уж о костюме из Лондона.
– Что вы говорите? – вскочил он, побледнев.
– Да-да, я прошу вас.
– Панна Марыся!
– Еще что-нибудь завернуть для вас? – наклонилась с улыбкой Марыся.
Чинский изо всей силы хлестнул веткой по сапогу:
– Ах, так! Прощайте! Вы не скоро увидите меня!
– Счастливого пути…
– Проклятие! – крикнул он и выскочил из магазина.
Вскочив в седло, он с места пустил лошадь в галоп. Марыся видела в окно, как он, точно сумасшедший, промчался по площади.
Она села на стул и задумалась. Знала, что поступила правильно, что этого гордеца следовало проучить, но в то же время ей было жаль его.
– Не скоро его увижу… Возможно, никогда, – вздохнула она. – Тяжело, а может, так оно и лучше.
На следующий день, когда она пришла открывать магазин, у дверей ее уже ждал лесничий из Людвикова. Он принес письмо. В письме Чинский писал, что она испортила ему все каникулы, что он не ожидал от нее такого превратного истолкования его намерений и что она обидела его и оскорбила. Однако он тут же признавался, что и сам вел себя не очень вежливо и поэтому считает своим долгом извиниться.
«Для того, чтобы залить эти горькие воспоминания, – писал он в конце, – я еду в Вильно и буду так пить, чтобы меня черт побрал, как того пожелала пани».
– Будет ли ответ? – спросил лесничий.
Она заколебалась. Нет, зачем я буду писать ему? И вообще зачем это все?
– Ответа не будет. Только прошу передать пану, что я желаю ему всего самого хорошего.
Прошли три недели. Чинский не показывался. Марыся тосковала и даже гадала: приедет ли, зайдет ли в магазин? В конце третьей недели ей пришла телеграмма. Она глазам своим не верила: это была первая в жизни телеграмма, адресованная ей лично.
«Мир скучен. Жизнь ничего не стоит, как поживает аптекарша? Пани самая красивая девушка в Центральной Европе. Жаль. Лех».
Три дня спустя в Радолишках раздался треск мотоцикла, объявляя всему местечку, что молодой Чинский возвратился в родные места. Марыся едва успела подбежать к зеркалу и поправить волосы, как он уже был в магазине.