Еще никто и никогда не оскорблял ее так грубо и низко. Она никому не принесла зла, никому не сказала плохого слова, даже не подумала плохо. И вдруг…
Она чувствовала себя так, будто на нее вылили ведро помоев. Убегая, она слышала грубые окрики, смех и свист.
– Боже, Боже… – шептала она дрожащими губами. – Как это страшно, как гадко…
Она старалась взять себя в руки, сдержать рыдания, рвущиеся из груди, и не смогла. Добежав до забора приходского сада, Марыся разрыдалась.
Улочка за огородами почти всегда была пустынной. Однако как раз в это время начальник почты в Радолишках, пан Собек, отправился к садовнику ксендза за клубникой. Увидев плачущую панну Марысю, он вначале удивился, потом расстроился и решил утешить ее.
Он догадался, что может быть причиной ее слез, ведь видел, как молодой Чинский ежедневно навещал ее в магазине.
«Морочил девушке голову, влюбил в себя, а сейчас бросил», – родилась мысль в голове пана Собека.
Он прикоснулся к локтю Марыси и заговорил.
– Не стоит плакать, панна Марыся. От чистого сердца говорю, не стоит. Пройдет время, и рана заживет. Пожалейте свои глазки. Вы достойны в тысячу раз лучшего, чем он. Так пусть он волнуется и переживает. Он оскорбил вас, и Бог его за это покарает. На свете ничто не исчезает, ничто не проходит бесследно. Такой уж закон. Ничто не пропадает. Это как с граблями. Наступишь на зубья, кажется граблям плохо сделал, а тем временем не успеешь оглянуться, как они тебя в лоб… Такой закон. Ну, не надо плакать, панна Марыся…
Ее рыдания и беспомощность своих утешений расстроили его самого. Пан Собек готов был расплакаться сам. Он тихонько касался ее локтей, вздрагивающих от волнения.
– Успокойтесь, панна Марыся, успокойтесь, – говорил он. – Не нужно, не стоит плакать. Обманул вас… обманул. Плохой человек. Совести у него нет.
– Но за что, за что!.. – плакала Марыся. – Не любила я его действительно… никогда… Но ничего плохого я ему не сделала.
Собек задумался.
– О ком вы говорите?
– О нем, о Войдыле…
– О старом? – удивился он.
– Нет, об этом… бывшем семинаристе.
– Зенон?.. А как же он вас обидел?
– Осыпал меня ужасными оскорблениями… При людях! Какой стыд!.. Какой стыд!.. Как я буду теперь в глаза людям смотреть!
Она всплеснула руками.
Собек почувствовал, как кровь прилила к лицу. Пока он думал, что пан Чинский обидел Марысю, то невольно принимал это со смирением, как действие высших сил, которым невозможно противостоять. Однако, узнав, что речь идет о Зеноне, он рассвирепел.
– Что же он вам сказал? – спросил пан Собек, пытаясь успокоиться.
Если бы Марыся не была так расстроена и взволнована, она никогда бы не разоткровенничалась. Будь у нее время подумать, она ни за что не рассказала бы о происшествии пану Собеку, человеку чужому. Но в эти минуты ей так хотелось, чтобы хоть кто-нибудь посочувствовал ей, что она все рассказала срывающимся от волнения голосом.
Слушая ее, Собек успокоился и даже рассмеялся.
– Что же вы на такого дурака обращаете внимание? Что он говорит, что собака лает, – все равно. Незачем волноваться.
– Легко вам так говорить…
– Легко не легко, это – другое дело, а Зенона даже в расчет принимать нельзя. Что он для вас?.. Плюньте и только…
– Если бы так, – она вытерла слезы. – Но ведь люди слышали, сейчас все разнесется по городку. Куда я глаза спрячу?
– Ой. панна Марыся, а зачем же вам глаза прятать? У вас совесть чиста, а это главное.
– Не каждый в это поверит.
– Кто сам чистый, порядочный, тот поверит, а злой и в костеле грязь найдет, но на них не стоит обращать внимание. Вот видите – он показал корзинку – к садовнику иду за клубникой. Не пройдетесь ли со мной? Хорошая клубника, очень крупная и сладкая.
Она улыбнулась.
– Спасибо, я тороплюсь домой… До свидания.
– До свидания, панна Марыся. Волноваться незачем.
Задержавшись на минуту, она сказала:
– Вы так добры ко мне. Я никогда этого не забуду.
Собек махнул рукой.
– Какая там доброта. Не о чем говорить. До свидания.
Напевая под нос мелодию танго, он пошел в сад. Там он насобирал клубники, поторговался, заплатил и вернулся домой. Он очень любил клубнику. Высыпав ее в две глубокие тарелки, истолок в ступке сахар, густо посыпал им ягоды, перемешал и поставил, чтобы пустили сок. Он любил все делать методично.
Тем временем уже вскипела вода для чая. Собек вынул из шкафа хлеб, масло. Это был его субботний ужин, а в качестве десерта ожидала тарелка сочной, ароматной клубники. Вторую тарелку он оставил на завтрашний обед.
Вымыв посуду, он вытер ее, поставил на место, снял со стены свою любимую мандолину и вышел.
Летом в субботние вечера вся молодежь была на улицах, главным образом, на Коровьем бульваре. Пан Собек все время встречал знакомых. С одними останавливался, разговаривал, шутил, с другими только раскланивался издали. Прошел Виленскую, улицу Наполеона, подошел к Трем грушками возвратился. Девушки старались завлечь его в свою компанию: всегда приятно послушать музыку. Он, однако, отказывался и гулял один, время от времени касаясь струн своей мандолины.
Проходя по улице Ошмянской. на крыльце у Лейзера, Собек увидел несколько парней, сидящих за столиками.
– Эй, – позвал один из них, – пан Собек, иди сюда, сыграй что-нибудь.
– Как-то нет желания, – отмахнулся тот.
– Что там желание, – отозвался другой. – Садись с нами, тогда и желание появится.
– А с вами я не сяду, – ответил Собек.
– Почему это?
– Потому что среди вас хам, а с хамами я не связываюсь.