Воцарилось молчание. Потом кто-то еще спросил:
– Кого это ты имеешь в виду, скажи-ка?
– Я не имею его в виду, – спокойно ответил Собек. – Я его презираю. А если интересуетесь, пан Войдыло, о ком говорю, то как раз о вас.
– Обо мне?
– Да, о вас, пан экс-семинарист! Я считаю вас хамом и в одной компании с вами быть не хочу.
– За что это ты человека оскорбляешь, пан Собек?
– Не человека, а быдло. Хуже быдла, подонка и хама.
– Ты что, пьян?!. – спросил Зенон.
– Пьяный?.. Нет, пан Войдыло, я непьющий. Совершенно трезвый. Я, в отличие от пана, в канавах не ночую, на молодых девушек не нападаю. Только пьяная свинья, извините, может невинную и беззащитную девушку на улице осыпать непристойными словами. Вот так.
Он взял несколько тактов вальса из «Осенних вариаций».
– Это он о той Марыське, что у Шкопковой работает, – заметил кто-то.
– Именно о ней, – подтвердил Собек. – О ней, на которую такие подонки, как уважаемый пан Войдыло…
– Заткнись! – крикнул Войдыло. – Хватит с меня.
– Пану хватит, а мне мало…
– Смотри за своим носом!
– И пан мог бы посмотреть за своим, только темно Издали не видно. Но ко мне ты не спустишься, потому что боишься.
Зенон рассмеялся.
– Придурок, чего это я должен бояться?
– Боишься получить по морде!..
– Прекратите, не стоит, – кто-то спокойно посоветовал с крыльца.
– Правда, не стоит руки пачкать, – спокойным тоном согласился Собек.
– Сам получишь по морде! – заорал Зенон.
И не успела компания удержать его, как он уже был внизу. В темноте все перемешалось. Раздалось несколько глухих ударов, а потом треск: прекрасная мандолина пана Собека разлетелась вдребезги от соприкосновения с головой экс-семинариста. Противники свалились на землю и покатились под забор.
– Отпусти, – послышался сдавленный голос Зенона.
– Получай, негодяй, получай, чтобы помнил! – слова Собека сопровождались глухими ударами.
– Нарвался на меня, так знай!.. Будешь трогать девушек?! Что?
– Не буду!
– Получай еще, чтобы запомнил!
– Клянусь, не буду!
– А еще получай, чтобы клятву помнил тоже! И еще! И еще!
– Братцы, спасайте! – заскулил Зенон.
Вокруг собралось несколько человек, увлеченных дракой. Однако никто не бросился на помощь. Собек пользовался всеобщим уважением, и даже те, кто не знал, из-за чего началась драка, допускали, что справедливость на его стороне, тем более что противником был всем известный дебошир. Дружки Зенона тоже не торопились выручать приятеля. В глубине души они с самого начала были на стороне Собека, ведь драку начал Зенон.
– Мужики! – крикнул кто-то из толпы. – Хватит! Прекратите!
– Перестаньте! – добавил другой.
Собек встал с земли. Из дому выбежал Лейзер с керосиновой лампой в руке. При свете можно было рассмотреть внешний вид Зенона: порванный костюм, под глазами синяки, кровоточащий нос. Пошевелив во рту языком, он выплюнул несколько зубов.
Собек отряхнул костюм, поднял с земли гриф со струнами, на которых жалобно подрагивали остатки мандолины, крякнул и, ничего не сказав, ушел.
Другие тоже стали в молчании расходиться. На следующий день Радолишки напоминали растревоженный улей. На площади перед костелом ни о чем другом не говорили. Все уже знали причины драки и ее результат. Общественное мнение высказывалось в пользу Собека, и народ радовался, что хоть кто-то, наконец, усмирил Зенона. Но в то же время осуждали Марысю. Во-первых, потому что драка произошла из-за нее, а во-вторых, частые посещения магазина молодым паном Чинским так или иначе свидетельствовали о безнравственности молодой девушки.
Кроме того, просто не подобало, чтобы из-за какой-то приблуды, девицы из магазина, дрались в общественном месте представители городского общества – чиновник и сын из богатой и уважаемой семьи.
Все интересовались, как отреагирует на инцидент семья Войдыло. Об этом заводили разговор даже с братьями Зенона, но те только плечами пожимали:
– Это не наше дело. Отец вернется, сам во всем разберется.
Старика, действительно, не было в Радолишках. Он уехал закупать товары к виленским кожевникам.
О драке Марыся узнала ранним утром. Прибежали две соседки и обо всем подробно рассказали. Насколько была удовлетворена посрамлением Зенона пани Шкопкова, считавшая это Божьей карой за то, что тот бросил учебу в семинарии, настолько Марыся была раздосадована. Она корила себя за излишнюю откровенность. Зачем она пожаловалась этому благородному пану Собеку! Втравила его в такие неприятности! Бог знает, к чему это приведет. Старый Войдыло не простит, что побили его сына, наверное, подаст в суд, напишет жалобу в администрацию почты. За свое благородство пан Собек рискует заплатить потерей места…
Несомненно, она была благодарна ему, но в то же время жалела его. Он защитил ее, подверг себя опасности, добровольно стал жертвой омерзительных сплетен, в которых теперь долго будут трепать его доброе имя. Из-за этого он стал ее, Марыси, кредитором. Пусть даже он никогда не напомнит ей о случившемся, но каждый его взгляд будет говорить:
– Я защитил твою честь, достоинство и доброе имя, не причитается ли мне за это какое-нибудь вознаграждение?
Был в этом деле и еще один минус. Марыся хорошо понимала, что становится предметом обсуждения злых языков и они непременно отравят ей жизнь.
Она не лгала, ссылаясь на головную боль и отказываясь от посещения поздней обедни, она, действительно, чувствовала себя больной, подавленной и несчастной. За всю неделю она ни разу не вышла из дому: плакала и размышляла, что же теперь будет. Если бы только она могла убежать отсюда, уехать как можно дальше, хотя бы в Вильно! Согласилась бы на любую работу, стала бы служанкой… Но у нее не было средств на дорогу, и она не обольщалась надеждой на то. что пани Шкопкова ссудила бы ее деньгами. Ни пани Шкопкова, ни кто-нибудь другой в городке. Разве… разве…