– Постарайся его развлечь и делай вид, что не замечаешь, как он изменился, – сжала ее руку пани Элеонора. – Он тебя всегда любил.
Две пары саней с позванивающими бубенцами подъехали ко дворцу в Людвикове. На протяжении всего дня Лешека не оставляли одного ни на минуту. В салоне гремело то радио, то грамофон.
Только после ужина он оказался у себя. За время его отсутствия здесь ничего не изменилось. Лешек с тревогой заглянул в стол: дневник Марыси лежал на прежнем месте.
Всю ночь он читал, по нескольку раз перечитывая одни и те же страницы, содержание которых помнил почти дословно. Уснул он только под утро и проснулся поздно. Слуга подал завтрак и доложил:
– Пан хозяин на фабрике и просил поинтересоваться, не захочет ли панич побывать там?
– Нет, – покачал головой Лешек. – Но я попрошу позвать садовника.
– Слушаюсь.
– В оранжерее много цветов?
– Как всегда в праздники. Особенно розы в этом году удались.
После завтрака появился садовник, и они вместе прошли в оранжерею. Лешек указывал удивленному слуге все новые цветы и наконец сказал:
– Все это срежьте.
– Срезать?..
– Да. И упакуйте.
– А куда это?
– Я сам заберу.
– Так вы уезжаете?
Лешек ничего не ответил и направился к выходу.
– Извините, – остановился садовник. – Но вы велели срезать почти все цветы. Это не мое дело, только я не знаю, не будет ли пани…
– Хорошо. Прошу сказать об этом пани и спросить. не будет ли она возражать.
– Пани уехала на машине на станцию и вернется только к обеду.
– Значит, после обеда и спросите. Я тоже еду после обеда.
Лешек не сомневался, что мать согласится даже на большее опустошение оранжереи. Она, конечно же, сразу поймет, зачем ему нужны цветы.
Он вернулся к себе и стал писать письма. Самое длинное – родителям. Короткое и душевное – нескольким приятелям, официальное – полиции и наконец – пани Шкопковой. Это последнее было для него очень важным: ему следовало реабилитировать Марысю в городе.
Он закончил писать, когда в дверь постучала экономка, пани Михалевская. Вчера она не успела поздороваться с Лешеком, потому что была очень занята, как всегда перед праздниками. А сейчас, узнав, что Лешек уезжает после обеда, бросила тесто на милость повара только ради того чтобы увидеть пана Лешека и выразить свою радость по поводу того, что, благодаря Богу, она снова видит его здоровым. Она начала рассказывать, как вся округа интересовалась им, кто, что говорил, и кто, что сделал.
Лешек слушал ее болтовню, и ему пришла в голову мысль, что эта женщина, живая летопись всего района, определенно должна знать и то, о чем ему не хотелось бы расспрашивать в городке.
– Дорогая Михалеся, – обратился Лешек к экономке, – у меня есть просьба.
– Просьба?
– Да. Не знаешь ли… – голос его дрогнул, – не можешь ли сказать мне… где похоронили…
– Кого?
– Где похоронили ту… девушку, которая погибла в катастрофе?..
Женщина широко открыла рот:
– В какой катастрофе?
– Ну вместе со мной! – нетерпеливо ответил Лешек.
– Езус Мария! – воскликнула она. – Что пан Лешек говорит? Как ее могли похоронить?!. Та Марыся?.. От Шкопковой?.. Так она жива!
Кровь отлила от лица Лешека, он вскочил со стула и чуть было не упал.
– Что?! Что?! – спросил он прерывистым шепотом, так что испуганная Михалевская попятилась к двери.
– Клянусь Богом! – повторила она. – Зачем же ее хоронить! Она выздоровела. Тот знахарь вылечил ее, и его посадили в тюрьму, а она живет на той же мельнице, люди говорили, а наш Павелек, повар, видел ее собственными глазами… Боже! Помогите!
Лешек зашатался и упал. Испуганная экономка подумала, что он потерял сознание, но услышала рыдание и какие-то бессвязные слова. Не понимая, о чем идет речь и чувствуя собственную ответственность за припадок Лешека, она выбежала из комнаты, взывая о помощи.
В гостиной собралось все общество. Она вбежала туда и срывающимся от волнения голосом рассказала, что с паном Лешеком что-то случилось.
Однако не успела она закончить рассказ, как влетел сам Лешек. Пробежав через гостиную и не закрыв за собою дверь, он выскочил на террасу.
– Еще простудится! – простонала Михалевская… – Без пальто! Что я наделала!..
Лешек тем временем уже бежал к конюшням.
– Быстро запрягай! – крикнул он первому попавшемуся конюху. – Быстрее! Быстрее!
И начал помогать сам. Все пришло в движение. Из дворца прибежал слуга с шубой и шапкой. Пять минут спустя сани мчались по дороге в Радолишки, неслись как сумасшедшие, потому что Лешек отнял у кучера вожжи и гнал лошадей сам.
В голове шумело, сердце билось, как паровой молот. Мысли мчались безумным галопом, противоречивые чувства раздирали его душу. Его переполняло огромное, всеобъемлющее счастье и одновременно дикий гнев. Он готов был всем все простить, броситься в объятия своему злейшему врагу, и вдруг челюсти сводило бешенство. Его обманывали! Какой низкий, подлый поступок! Столько времени от него скрывали, что она жива! Он отомстит за это, отомстит без жалости!
И вдруг на Лешека накатывала жалость: сколько же она выстрадала! Наверное, ждала от него весточки, письма, признаков жизни. И постепенно теряла надежду, одинокая, покинутая, забытая в горе человеком, который клялся вечно любить ее. Ну разве не считает она меня теперь негодяем?..
Он заскрипел зубами.
– И все из-за них! О, этого он им не простит. А доктор Павлицкий получит по физиономии. Может, отрезать ему уши? Пусть помнит до конца жизни, что поступил, как шельма. А мать?.. О, она еще больше пострадает за свой омерзительный поступок. Он скажет ей так: – «Из-за твоего мерзкого вранья твой сын покончил бы жизнь самоубийством, но шила в мешке не утаишь. Поэтому знай: ты убила своего сына, во всяком случае все его сыновние чувства. Ты мне чужая и навсегда останешься чужой».