У Марыси по щекам заструились слезы.
– Пожалуйста, послушайте, клянусь, я ничего дурного не сделала, чем угодно клянусь!
– Дитя мое, я хотела бы тебе верить. Только чем тут моя вера поможет? Все видели, как ты ходила с тем вертопрахом, которого милосердный Господь по своей милости еще не покарал. Все знают, что он тебя чуть не убил, а потом бросил… И если ты хочешь моего совета послушать, то я тебе так скажу: уезжай отсюда как можно дальше, к людям, которые тебя не знают, а в следующий раз сторонись таких донжуанов и безумцев. А чтоб тебе было на что ехать и чтоб ты меня не вспоминала с таким же тяжелым сердцем, как я тебя, в своей корзинке ты найдешь пару злотых… Для начала тебе хватит. Лучше всего отправляйся в Варшаву. Там зайди к какому-нибудь ксендзу и попроси совета. В большом городе работу найти легче.
Шкопкова вытерла нос и добавила:
– Я все обдумала и решила, что тебе так будет лучше всего. Только, наверное, снова все напрасно. Ты моего совета не послушаешь.
Марыся схватила ее за руку и поцеловала.
– Я все так и сделаю. Спасибо вам, спасибо… Я никогда не забуду…
– Ну, тогда иди, дитя мое, с богом. И пусть тебя Пресвятая Дева благословит и хранит.
Она обняла Марысю на прощание, а затем, проводив ее за порог, крикнула вдогонку:
– И напиши мне как-нибудь!
– Напишу.
Соломенная корзина была не тяжелой, убогое ее содержимое тоже, но руки у Марыси постоянно немели, и приходилось все чаще менять их.
Пару дней назад мороз полегчал, а теперь пошел снег, его огромные хлопья опускались медленно, лениво, но так густо, что в нескольких шагах уже ничего нельзя было рассмотреть. К счастью, высокие деревья, росшие по обе стороны тракта, не позволяли сбиться с пути. И если Марыся шла все медленнее, то не из страха заблудиться и потерять дорогу. Ее одолевало столько мыслей, столько противоречивых чувств волновало ее сердце. Она признавала, что ее бывшая опекунша была совершенно права. Ей и в самом деле стоило куда-нибудь уехать, причем как можно дальше, хоть и в Варшаву. Теперь у нее есть деньги на дорогу, и каждый день промедления был бы лишен смысла…
Но покинуть эти края, раз и навсегда отказаться от надежды увидеть Лешека, хотя бы издалека… И как оставить дядюшку Антония?! Он ведь сюда вернется… Он был так добр к ней, вызвал у нее столько ответного теплого чувства… Ехать, конечно, надо. Но скорее в Вильно. Ей, наверное, позволят навестить его в тюрьме… Вот тогда они вместе и подумают, что делать дальше… Да, это сейчас самое важное, даже единственное, что важно. Что еще ей осталось?
Она с трудом нашла боковую дорогу, которая вела к мельнице. Снег валил уже так густо, что, если б не шум воды на мельничном колесе и не фырканье коней у мельницы, она бы и вовсе ее не нашла. А свет увидела, только когда подошла совсем близко, и удивилась: в окнах пристройки тоже было светло.
«Наверное, Наталка пришла туда учить уроки», – подумала Марыся.
Она отряхнула в сенях снег с башмаков, открыла дверь и замерла как вкопанная.
Комната вдруг поплыла у нее перед глазами, сердце пустилось в галоп, с губ сорвался тихий вскрик – и она потеряла сознание.
Глава 16
Зимний сезон в санатории доктора дю Шато в Аркашоне обычно открывался в декабре, с началом массового наплыва из Парижа больных артритом. А потому, когда в середине декабря приехал господин Станислав Чинский и сообщил доктору, что хотел бы забрать сына домой, врач совсем не стал возражать.
– Конечно, – ответил он, – тем более что ваш сын уже совершенно здоров. Я бы не рекомендовал ему пока заниматься теми видами спорта, которые требуют больших нагрузок, но кости срослись безупречно, а мышцы благодаря массажу достаточно окрепли. Что же касается его настроения, то оно, полагаю, является следствием ностальгии. Возвращение в родную страну, к семье оживит его и расшевелит.
– Я тоже на это надеюсь, – сказал господин Чинский и пожал врачу руку.
А теперь, когда он сидел в вагоне напротив сына, от этой его надежды уже ничего не осталось. Он сознательно, посоветовавшись с женой, сам поехал в Аркашон, чтобы забрать Лешека на рождественские праздники домой. Родители были в ужасе от его писем. После того, как они буквально засыпали его посланиями, он отправил в ответ всего два письма, да и те были короткими, полными сарказма и равнодушия.