— А нам плевать!
— А мне — нет! — парировала Наталья, прожигая мужчину взглядом. — Эпатаж публики оставь мне, тебе же следует оставаться чистым и безупречным. Не марайся о сплетни и досужие домыслы, лучше разберись с канцлером и некоторыми министерскими чинами.
— Так-так-так, — подобрался мужчина, — я чего-то не знаю?
— Ты тут некоторым выдающимся господам красивые побрякушки на грудь повесил, наградив непричастных за предотвращение теракта, а знаешь ли ты, в какую сумму премиальных рядовым пограничникам эти рукопожатые тобою господа оценили жизнь твоей семьи? — дождавшись, когда у собеседника выгнется в нетерпении бровь, Наталья припечатала. — Сто тысяч рублей! Причём о предотвращении подрыва литерного состава в приказах финуправления погранслужбы нет ни слова. Даже если так, то стоимость строительства тоннеля и эстакады обошлось в три с половиной миллиарда рублей. Сто тысяч — бриллианты на некоторых побрякушках, которыми ты наградил чинуш, стоят дороже. Не высоко же новый министр финансов и министр путей сообщения ценят имущество, ещё ниже они оценивают жизни пограничников. Выплаты семьям погибших и раненым составили триста пятьдесят тысяч рублей. По двадцать тысяч на семью и до десяти тысяч раненым. Три висюльки за пятнадцать душ и медалька за раненых, причём государственными наградами почему-то не отмечен ни один пограничник. Жизнь Маши и Миши ты оцениваешь в четыреста пятьдесят тысяч рублей? Знаешь, я бы обиделась. Я бы тоже не знала об этом, не занимайся поисками своего протеже, пропавшего весной. Нашла, к слову.
Мужчина скрипнул зубами, глаза его опасно потемнели.
— И теперь составляешь протекцию?
— Составляю, — ничуть не смутилась княжна, вынув из женской сумочки электронный планшет. — Почитай на досуге и сравни с тем, что дошло до тебя в официальной документации и бравурных рапортах СИБ с погрануправлением. Занимательное чтиво без секвестра и цензуры, тебе будет полезно снять розовые очки и по-новому взглянуть на собственных протеже с подчинёнными, тем более они не лежат по госпиталям с кучей дыр в шкурах и множественными переломами. Ладно мне пора, что-то подзадержалась я, а у тебя скоро ответственные встречи и совещания. Не буду отнимать у тебя время. Можешь не провожать, я знаю, где выход, к тому же я пойду через задний двор. Передавай Маше привет! — махнула ручкой княжна, скрываясь за дверью.
— Как была язвой, так ею и осталась, — вздохнул мужчина, беря в руки планшет, который отложил в сторону через пятнадцать минут. Настроение неумолимо катилось вниз, хотелось кого-нибудь порвать собственными руками. Наталья умела виртуозно окунать в грязь и с годами только отточила это искусство.
Князь Александр Дмитриевич Салтыков, сохраняя внешне невозмутимый вид, внутренне поморщился, глядя на потеющего и, то краснеющего, то бледнеющего министра обороны, читающего документ из красной папки, что расторопные референты из личной канцелярии Его Императорского Величества, разложили перед приглашёнными на заседание представителями так называемого «силового блока». Генерал-полковник Лопухин тоже носил княжеский титул, но, по-видимому, манеры ему родители не привили или их все вышибло пролёжиной от фуражки, которая, как известно, армейским дуболомам заменяет единственную мозговую извилину. Будь это в другом месте и в другое время, Александр Дмитриевич не поленился бы поставить золотой червонец на то, что бравый генерал начнёт сморкаться в скатерть, благо их в малом зале на столах не имелось. И слава Богу! Император крайне отрицательно относился к вульгарщине в царстве хай-тека и современных технологий, которыми зал был напичкан под самый потолок, да и потолок, говоря откровенно, тоже нёс изрядную долю различной электроники, начиная от банальных светильников, заканчивая цифровыми камерами высокого разрешения и различными датчиками. Канцлер, он же премьер-министр, проследил взглядом за монархом, который замер у приоткрытого им же окна, наслаждаясь свежим воздухом, а не приторным кондиционированным рафинатом с примесью запахов пота, табака, терпкого мужского парфюма и страха. Россия уже век является конституционной монархией со всеми полагающимися ограничениями верховной власти Императора за некоторыми исключениями. Впрочем, исключений хватает, их даже слишком много на взгляд канцлера, и Александр Дмитриевич с великим удовольствием проголосовал бы за усекновение полномочий царствующего монарха. К примеру, лишил бы Императора права «вето» и верховного арбитра и прочих «верховных» функций, но каждый раз проклятые ретрограды в Думе срывали любые попытки замахнуться на остатки самодержавия, чёрная тень которого по-прежнему довлеет над державой.