Едва смолкли человеческие голоса, стали слышны шорохи кустов и робкий клёкот птиц. Из опушки леса виднелись мордочки разных размеров и окраса, где-то дрожала трава из-за совсем крохотных зверьков.
Мы с Вэйном прошли вперёд.
Резко приблизившийся шорох и скачущее к нам пятнышко быстро взобралось по моей юбке и запрыгнуло на протянутую руку. Серо-рыжая белка со смешными кисточками на ушах, загнутым к тельцу пушистым хвостом уселась на моей ладони и глядела прямо в глаза, быстро шевеля крохотной головушкой, усаживаясь то так, то эдак, а затем юркнула ко мне за ворот, устроившись на груди.
Я погладила кончиками пальцев дрожащее тельце, испуганно прижимавшееся ко мне.
Сделав несколько шагов, я опустилась на колени.
Навстречу, жалобно поскуливая, вырвалось несколько волков и лис. Где-то у ног свилась змейка, ощутив тепло. Мой проводник-олень присел рядом, пока мои руки осторожно, выпрашивая ласки, покусывали зубастые пасти. Они размахивали хвостами, но прижимали уши к голове. Испуганно кружили вокруг в протяжном вое-лае делясь своим страхом. Волчицы рассказывали о своих детёнышах, крольчата детскими голосами плакали об удушающей вони из гнили и мертвечины, которая плотной цепью подступила к лесу. Гадюка, забравшаяся по спине, свилась кольцами на плече и шипела, как согласна поделиться своим ядом, чтобы прогнать чужаков.
Это не были чёткие мыслеобразы, но это был животный страх и ощущение чего-то жуткого, знойного и гнилостно-мёртвого.
Звери крупнее были глубже в лесу, но сидели и наблюдали, желая подступиться ближе.
А я баюкала и обнимала, гладила и шептала добрые слова утешения испуганным зверям, касалась каждого, кто тянулся ко мне, кто лизал моё лицо и пытался зарыться мордашкой в мою сорочку, прятался под плащом Вэйна, ластился и прижимался.
Вдруг все припали к земле, глядя мне куда-то за спину.
– Сколько я ни путешествовал, сколько ни прожил, а такое впервые вижу. Ива, что происходит?
Змеи тихо зашипели, высунули языки, пробуя воздух.
И вдруг успокоились.
Волки опасливо подобрались ближе, обнюхивая протянутую мужскую ладонь.
– Лес напуган, – я погладила потянувшуюся вперёд к Вэйну гадюку, – он молит о помощи, потому что чует шаманов. Они принесут наш лес, наших зверей, нашу плоть и кровь в жертву своим богам. И лес боится. Потому что может сгнить на чужом алтаре.
– И я давал обещание защищать эти земли, как свои собственные, – напомнил Вэйн, уже смелее зарываясь пальцами в лисий мех под её тихий плаксивый скулёж.
– И потому они тебя подпустили ко мне, – я погладила олениху, подошедшую к нам и уложившую свою голову ко мне на колени. Кажется, это была самка моего оленя.
Позади нас всё громче и громче раздавался встревоженный шёпот.
Когда же к нам вышел медведь, голоса смолкли. Все замерли в ожидании.
А Вэйн встал, подошёл к зверю и заглянул ему в глаза.
Рука медленно поднялась и замерла над косматой головой.
Осторожно опустилась.
Мишка заревел, но не горестно, не жалобно, а с облегчением.
– Ступайте домой, – я тихо шепнула волкам, радостно вилявшим хвостами, – мы вас защитим.
Тело всё защекотало от заскользившего меха: белка с куницей – вечные враги – вместе юркнули ко мне и ютились бок о бок, а теперь вынырнули и разбежались разными тропами в лес.
Из волос вылезла гадюка – я помогла ей спуститься на траву.
А позади нас северяне восторженно шептали:
– Нашему милорду благоволят эти земли!
– Если бы своими глазами не увидел – не поверил бы…
– А девица эта кто?
– Из Душебора сказали: фея лесная, пуночка, всегда рядом с милордом на фронте.
– Красивая…
– Так а что она, невеста милордова?
– Тьфу, дурень, а ты что, старшего не слышал?
– Так я думал, шутил он…
– Шутки шутками, а треска безо льда не бывает.
– А только такая и должна быть рядом с милордом!
Я обомлела, поймав смеющийся взгляд Вэйна:
– Ну как, – он тихо проговорил на ухо, и я почувствовала вдруг, как земля согрелась под моими ладонями, – не устала еще от всеобщего внимания? А его теперь только больше будет, после такого-то представления.