Дажьбоже, вернися!
Со водою талою,
Со малиной сладкою,
Дажьбоже, вернися!
Со любовью крепкою,
Ярило, гой! гой!
Вернись, вернися!
Ладушка, Лада!
Вернись, вернися!
Живушка, Жива!
Вернись, вернися!
И рухнуло всё, сорвалось, потеряв под ногами вязкий полог облачный, и полетело вниз холодными каплями.
Я летела и падала, снова летела и снова срывалась вниз, чтобы затем воротиться наверх. Тело разрывалось на кусочки, чтобы распасться крохотными всплесками и разбиться о землю на ещё сотню брызг.
Вот я сжала в кулаке одного жука. С зелёно-лазурными крыльями, он покрылся пузырями и скукожился, рухнув на траву. Другого жука постигла та же участь. Третьего, четвёртого, седьмого, шестнадцатого, тридцать пятого, сто восьмого…
С треском и шипением жуки рассыпались и безжалостно сминались под людскими ногами.
Туда же прибивалась и багровая дымка, исходящая от трупов, лежащих среди развалившихся бочек. Вывернутые мясом наружу конечности источали видимый смрад, но капля за каплей прибивала его, не давая далеко расползаться.
– Ишь, чего вытворяет, – я узнала знакомый насмехающийся голос. Но в этот раз Рыжий говорил с самым настоящим восхищением.
– Освальд, нужно воспользоваться растерянностью противника и их подорванным духом.
– Понял, милорд!
Как вдруг я ощутила свои руки. Ноги. Налипшую на тело ткань сорочки и накидки. Сырые похолодевшие волосы.
С каждой новой каплей дождя я чувствовала всё меньше себя-Дождём и всё больше себя-Ивой.
Я открыла глаза, но не отпускала сомкнутых перед грудью рук.
– Что?
– Что случилось?
– Дождь… прекращается?
Голоса звучали в моей голове снова и снова.
Дождь таял от ослабшей концентрации.
Нет-нет-нет, нельзя!
– Готовьтесь к выстрелу! – донёс Стрибог с того края сражения.
– Готовьте повязки! – тут же раздалось совсем неподалёку.
Ногти впились в кожу.
Я никак не могла собраться с мыслями, чтобы вернуть телу прежнюю лёгкость: чувство влаги и прохлады по рукам и ногам мешало вновь унестись в небо.
…но стоит дождю иссякнуть, как нас сразят жуки и миазмы…
– Залп!
Что делать!?
Я ухватилась за ощущение капли. Сжалась вся, но чувство тяжести меня словно приковало к земле.
Хорошо. Тогда и буду стелиться по ней.
Лягу водяной дымкой и застыну в воздухе. Растворюсь в нём и замру сизой пеленой.
В туман врезался гудящий рой.
Я скрипнула зубами от боли.
Не отпущу. Не ослаблю, сколько бы вы ни вгрызались в меня.
Укрою, задавлю, задушу. Не подпущу ни к кому. Замкну в своей водяной клетке, сожму прутьями и переломаю ваши звенящие крылья. Не место вам на нашей земле. Не гудеть вам над полянами нашими, не пить вам кровь зверя нашего!
Я скользила среди незнакомых мне людей, которые дрались друг с другом яростно и остервенело. Впрочем, куда больше огня было в северянах: они словно заново рождались в пылу этого сражения, каждый новый удар был для них точно пульс жизни в венах.
Топоры встречались с мечами. Отлетали головы, дробились пальцы. Стучала броня, рвалась и разрезалась плоть. Хруст и треск, крики и вопли, удары и стоны тонули во мне.
Со свистом прилетали, грузно падали и глухо ломались бочки, высыпались из неё трупы, с жужжанием вылетали жуки и тут же увязали в дымке.
Кто-то рухнул. Воин. Наш.
Над ним занёс меч чужак.
Не позволю.
Я подлетела, зажала ладонями чужие глаза, и удар прошёл мимо.
– Пуночка, – с благодарностью выдохнул ощутивший моё присутствие северянин.
А я уже чуть расступилась перед светловолосыми воинами, позволяя подобраться к громоздким сооружениям, которые пуляли те самые бочки.