– Как вас зовут? – я присела возле кровати с больной.
– Сил… – начал отвечать вместо неё муж, на что я грубо его перебила.
– Не вас спрашиваю – её!
– Ей же дурно…! – тут же вспыхнул северянин.
– Я по-твоему слепая?! – я вызверилась в ответ, а затем повернулась к женщине, чтобы как можно мягче повторить свой вопрос. – Так как вас зовут?
– Си… Силле…
– Улыбнитесь, пожалуйста, – я не дала женщине договорить, поскольку в сердце закрались самые страшные подозрения. Она еле проговаривала слова.
И когда вместо двух уголков губ поднялся только один, я мысленно чертыхнулась.
Боги, за что вы так со мной?!
Глава 10
Апоплексический удар.
Мне сделалось дурно.
– Бегом кого-нибудь отправьте в мастерскую, пусть принесут оттуда шишечный отвар, – я говорила тихо, сдерживая свои переживания, – скорее.
Грехтер тут же раздал указания. В доме зазвучал торопливый топот, но очень скоро стих.
– Как зовут вашу жену? – обратилась я уже к «старшему».
– Силлека, – Грехтер смотрел на меня со страхом и в то же время надеждой. Он был готов сделать сейчас для меня что угодно. Хоть сердце своё вырвать. А ведь мог бы – обеспечил тогда свою любимую долголетием и здоровьем не хуже, чем у быка.
– Силлека, – я обратилась к женщине, взяв её за руку. Говорила, что не буду им помогать… но не могу. Не могу смотреть на больного, сидеть рядом с ним и дать ему погибнуть у себя на руках. Сама себя не прощу. – Слушайте меня внимательно, а я вам расскажу про то, как мы весну встречаем, хорошо? – женщина в ответ слабо кивнула. По крайней мере, попыталась. Мои пальцы крепче сжались, делясь теплом. Второй рукой я коснулась чужого виска. Сосредоточилась на дыхании. И заговорила:
– Весна начинается с пролесков. Когда белый-белый снег тает, ты ступаешь в лес за хворостом, а из-под снега на тебя глядят синие глаза пролесок, которые пробились сквозь мёрзлую землю навстречу солнцу.
– Гла…за? – слабо шепнула женщина, а я поняла, что ей было невдомёк подобное сравнение.
– Не глаза. Цветы. Но мы иногда их так называем. Потому что совсем как живые, они поднимают свои лепестки и тянутся к солнцу. Они самые стойкие, самые сильные, потому и пробиваются первыми к небу, – я улыбнулась, – каждую весну я искала пролески и любовалась ими. Когда снег начинает таять и журчать крошечными ручейками, и блестеть червонным золотом в лучах солнца. Начинают щебетать птицы. Небо больше не затянуто бледной поволокой, а становится ясным, голубым. Становится легче дышать. Хочется петь и танцевать. И на ветках набухают почки, становятся больше и зеленее. Распускаются первые листья. Первым зеленеет крыжовник. А цветёт самым-самым первым абрикос. Все деревья наряжаются, как невесты, во всё самое лучшее. И вот вроде бы всё было белым-бело от снега, а теперь всё тонет в белом цвету. Видели ли вы эту красоту? – женщина покачала головой. Уже чуть свободнее. Хорошо, заговор потихоньку работал.
– Я видел, – ответил за моей спиной Грехтер. Ясно, так они здесь были уже весной.
– Это так… красиво, – заговорила Силлека, чуть шевельнув губами, – хочу увидеть… своими… глазами.
– Увидите, – я вздохнула, крепче сжимая ладонь и поглаживая голову. Пучки пальцев массирующими движениями касались чужого виска, скользили по лбу и переходили на макушку, потом на затылок и обратно к виску. Руки жгло, но не от волдырей крапивы, а от заговора. Ничего, никто этого не поймёт.
Наконец-то мне принесли отвар, которым я напоила Силлеку.
– Много ли крови вы теряете в дни месяца? – я задала вопрос, когда женщина уже на глазах ожила и ободрилась.
– Много, – она устало кивнула. Говорила сейчас она гораздо чётче.
– Сильно больно в такие дни?
– Сильно.
– Мне нужно провести осмотр, пусть все мужчины выйдут.
И меня все послушались беспрекословно. А вот результатом осмотра я оказалась недовольна. Придётся делать сильный заговор.
– Внутри нарост. И он размером где-то с кулак, – я поджала губы, – это плохо. Но я с этим справлюсь. Пейте отвар, который я вам принесла, но мне нужно будет три дня ходить к вам.
– Конечно, – Силлека мягко улыбнулась и осторожно коснулась моих ладоней, – у вас такие руки тёплые. Мне было так больно, пока вы не пришли… а потом… как будто мороз коснулся головы, и так легко, так тепло стало.
– Я просто отвлекла вас, – я покачала головой, аккуратно убирая руки.
– Болят? – она кивнула на ожоги, которые я забыла спрятать перчатками, когда впопыхах вылетела из мастерской.