– Не болят, – я улыбнулась.
– Врёте же. Зачем вы так себя не жалеете? – она взглянула на меня. И хотя серые глаза были холодными, как лёд – взгляд был тёплым-тёплым.
– Может, потому что больно совсем не рукам? – я отвернулась в сторону. И в ответ тишина.
– Мне жаль, – послышалось робкое тихое слово, – моя благодарность не вернёт ваш дом, я понимаю. Я не представляю, как вам больно… но нам тоже пришлось тяжело. Постарайтесь понять нас. Понять тех, ради кого сейчас гибнут наши мужья. Мы столько лет теряли своих детей, братьев, сестёр, мужей, отцов и матерей…
– Я зайду вечером, – я оборвала её, вскочив со стула и едва ли не побежав к двери. Уже на улице меня поймал Грехтер, попытался сердечно поблагодарить, но я вырвалась из объятий и помчалась в свою мастерскую и снова принялась за настойки из крапивы. Силлеке они пригодятся. Потом я села за собранные травы, чтобы выбрать необходимые для заговора.
И три вечера я ходила в дом старшего, чтобы омывать его жену и шептать целебные слова. В последний вечер я предупредила, что на следующий день из неё выйдет всё лишнее и чтобы она не пугалась этого – так и должно быть. Силлека больше ничего не говорила, кроме скромных благодарностей. Но мне и тех её слов хватило с головой, чтобы забыть о сне, забивая сознание бодрящими настоями и работой.
И когда я вернулась после окончательного осмотра Силлеки, оставив ей кроветворные и укрепляющие отвары, я с удивлением обнаружила в своей мастерской лидера.
Все шкафы были закрыты на ставни. Стол накрыли огромным куском полотна. Засушенные в углу травы тоже спрятали.
– Что всё это значит?! – я тихо прорычала, переступив порог мастерской.
Глава 11
– Почему вы здесь? – я чуть изменила свой вопрос, когда на первый так и не получила ответа. Мужчина сидел возле стола и смотрел на меня спокойным взглядом.
– Почему не ешь? – он проигнорировал мой вопрос, задав свой собственный.
– Я ем, – хмуро возразила.
– Хлеб и запиваешь его травой? – он выгнул бровь. Первая его живая эмоция на моей памяти. – Кашу едят солдаты.
– Мне этого достаточно, – чуть прикусила щёку остриями клыков. Крошечный кусочек плоти, но мне было достаточно небольшой вспышки боли, чтобы успокоиться, – а травы восполняют всё недостающее в теле.
Внезапно он вздохнул, прикрыл глаза…
И я вздрогнула от его нового взгляда.
Мужчина медленно встал и подошёл ко мне, возвышаясь надо мной громадной скалой.
– Я, конечно, понимаю, что ты пытаешься себя загнать таким способом, – спину пробрало морозом от чужого голоса, – я так понимаю, ты приняла решение умереть от переработки? Разве ты не хотела помогать людям?
– А разве я им не помогаю? – я не удержала нервный короткий смех.
Меня так просто раскусили? И как давно он это видел? Глядел, словно сквозь меня.
– Я буду помогать до своей смерти – что вас не устраивает?
– Ты умрёшь – проблемы людей останутся, – он смотрел на меня с холодом и равнодушием. Совсем как тогда, когда говорил о самоубийстве, – когда ты хочешь собрать яблок, ты ведь не срубаешь яблоню.
– Срубаю, когда она больна. Чтобы не заразились другие, – я огрызнулась, отступив на шаг назад, – так вы… хотите меня загонять до старости? Запрячь, как кобылу… как скот? Сами же говорили, что не варвары! А относитесь ко мне, как к животному без чувств и мыслей!
– То есть ты хочешь сказать, что до нашего прихода ты планировала проработать медиком всего лишь пару месяцев?
Я рассмеялась, закрыв лицо ладонями, чтобы спрятать слёзы. Смех перерос во всхлипы.
Как же он вольно менял суть слов. Изворачивал наизнанку, обезображивая их значение.
– Сейчас яблоня не болеет. Сейчас она засыхает. И её нужно полить, чтобы не дать ей умереть.
Полить? Да захлебнись своей водой, перевёртыш двуликий!
– Спасти? Вы это пытаетесь сделать?! Да, я работала, я спасала людей, но делала я это на воле. Я не стояла перед выбором: спасти этого ребёнка, зная, что завтра он пойдёт убивать моих братьев и сестёр! Я знала, что человек, которому я спасаю руки, станет способным кузнецом и будет помогать всему поселению. Что девчушка, которую я ставлю на ноги, будет петь и танцевать нам на радость! Я не врачевала убийц и насильников, которые не боятся изнасиловать чужую жену, но трясутся за свою! А потом меня заставляют проявлять такое же сострадание, потому что вы «тоже люди»?! Вы не держите на нас зла?! Как благородно! Вы своими словами поселили во мне занозу, чтобы я мучилась и страдала, чтобы не знала, как поступить, а теперь лишаете меня права выбора! Не даёте права оборвать свои муки! Вам нужно, чтобы я работала…как кто? Даже пёс тоскует и воет, и лошади больно, когда её загоняют! А вы хотите, чтобы я работала, как прежде, будто ничего и не было! Будто бы родной город, где раньше свободно жили и торговали мои люди, сейчас не захвачен вашими!