– Хотел, – он кивнул, – ты сейчас вроде поприветливее стала, – он то ли от неловкости почесал бороду, то ли просто она у него зачесалась, – хотя бы покойника сейчас не напоминаешь.
– Так что спросить-то хотели? – я осторожно напомнила о вопросе.
– Да про вас, про южан. Вы в разных богов верите?
– Верим, – я кивнула. Точно, их правитель говорил, что у нас разная вера. И в кого же северяне верили?
– И много их у вас? – мужчина как-то неловко прошёлся по комнате и сел на один из стульев.
– А «много» – это сколько? – я чуть улыбнулась. – У нас их столько, сколько нужно – ни больше, ни меньше.
– Ну, – он не очень решался поднимать на меня взгляд, всё куда-то в окно поглядывал, – может, два-три бога?
– Больше, – я покачала головой, – и духов у нас всяких хватает.
– А у нас вот Бог один, – вздохнул охранник и наконец-то взглянул на меня.
– Значит, много у него дел, раз один, – я пожала плечами, – всё одно за летним и зимним солнцем следить надо, за скотом присматривать, людей беречь, небесный огонь на землю слать и нас всех испытывать.
– Было бы ещё за кем присматривать, – фыркнул он, – скота нет, земледелием тоже не займёшься особо.
– И чем же вы тогда питаетесь? – я отложила травы в сторону. И в самом деле, неужто у них даже хлеба не было?
– Рыба да рыба, – охранник развёл руками, – грибы, орехи. У соседей крупу покупаем. Охотой промышляем. Здесь хотя бы овощи увидели, и то, сами понимаете, война сейчас, с провизией туго. Сахар этот ваш распробовали, мёд, ягоды. Сладкое всё такое. И пахнет так, – он задумчиво почесал затылок, – сюда как войдёшь – вообще чудеса, а не запахи. Зелень одна вокруг, всё цветёт, поёт – жизнь кипит, – он вдруг вздохнул.
– У вас на родине всё не так хорошо, верно? – я вспомнила и слова их правителя, и Силлеки.
– У нас по-своему красиво, – мужчина усмехнулся, – мощные скалы, чёрные волны, каменистый пляж. Белоснежные бескрайние просторы, – он провёл перед собой рукой, словно наши поля описывал, – вот только условия там слишком суровые. Слабым там не место. Зато работаем все, как один, слышим друг друга, чувствуем.
Я достала две кружки и быстро приготовила травяной сбор на нас со стражником. Мой сторож несколько удивился, когда я поставила перед ним напиток и сама уселась напротив с таким же.
– Ты же совсем зелёная, сколько тебе лет-то? – он вдруг поднял на меня взгляд, в котором не было ни опаски, ни строгости. И с чего вдруг так на «ты» перескочил?
– Восемнадцать, – я чуть подула в кружку, чтобы хоть немного остудить отвар.
– Молодая ещё, – послышался вздох, – не повезло тебе, конечно. Но и нам тоже несладко. У войны жестокое лицо, она не щадит никого, – он медленно втянул пар из кружки.
А волосы у него были, как ковыль: светлые и блёклые то ли от родного цвета, то ли от седины. Он тоже, как и наши мужики, носил очелье, только без каких-либо узоров. Видимо, только чтобы волосы в глаза не лезли – вот и перемотал тонким шнурком лоб.
Он был прав. Война не щадит никого. А ведь если бы мы оказались на их месте… нам бы тоже пришлось идти войной? Хотя ведь когда-то мы так и делали, получается?
И могла ли тогда моя жизнь взрасти на чужих костях?
Глава 20
– Обычно знахари, которых мы встречали, – мужчина вдруг снова заговорил. Голос у него был хрипловатый и низкий, глубокий, как у нашего кузнеца, – все они были либо с меня возрастом, либо чуть младше. А такую молодую ещё ни разу не встречали.
– Знахари? – я чуть нахмурилась. Он в это слово вкладывал нечто большее, чем «целитель».
– Те, кто лечит словами, – я выпрямилась. Так они… знали о подобном? – мы ведь уже не одну деревню взяли и не один город. Редко, очень редко, но всё же мы встречали таких целителей. Все, как один: с непростым взглядом и ни капли страха внутри. Скала, а не человек, – и я тут же вспомнила Буяну. Точь-в-точь как он и описал, – одни в своих домах людей прятали: ни дверь не открыть, ни окно не выбить. Другие будто бурю и град призывали. Непросто с такими было. И ни один не покинул своего места. «Заговорили» себя: если переступят порог своего дома – упадут замертво с остановившимся сердцем. Солдат лечить наотрез отказались, только на женщин и детей согласились. А когда вчера Карл с крыши упал, наш лекарь развёл руками – не жилец уже. Да и я знал, что если такая багровая пена идёт, то уже ничем помочь нельзя. А тут ты давай говорить с ним и водить руками. Я вояка опытный, сразу разглядел, как уже потухший взгляд ожил, – я прикрыла глаза, понимая, что напрасно надеялась на те перевязки, которыми я так старательно пыталась отвести глаза, – да и просто словами лихо путаешь. Думаешь, я потом не понял, что ты нарочно голову мне заморочила с крапивой? Дело, конечно, твоё, но на заметку этот момент я взял. А ты и Карца от боли отвлекла, когда плечо вправляла, и Силлеку на ноги поставила. Её наш лекарь тоже потом осмотрел и опросил. Её перекосить должно было, осталась бы калекой с занемевшей рукой или ногой на всю жизнь. Вот только она сейчас щебечет, ухаживает за больными, обеды варит, и что ноги, что руки слушаются замечательно. А ты ей про цветы свои рассказывала. Про весну. Здесь у вас весна, конечно, действительно красивая, сам любовался, когда была возможность, вот только едва ли эти рассказы могут справиться с такой тяжёлой болезнью.